Надежда обманывает.
Боязнь силу отнимает.
Просьба унижает.
Фронтовые дороги и случайности мотали Александра Вересковского под именем Ивана Колосова от Днепра до Амура. Он с кем-то воевал, кого-то выселял, где-то читал лекции, пил с друзьями или скорее с сослуживцами, получил генеральское звание и еще один орден Боевого Красного Знамени, спал со случайными женщинами и в конце концов женился.
Тут закончились войны и стычки, он осел в каком-то барачном военном городке и погрузился в тусклую семейную жизнь. Тусклую потому, что жена оказалась капризной и привязчивой, как пластырь. Ежедневные мелкие склоки, в которых не было ни малейшей логики, доводили его до исступления, которое приходилось сдерживать, потому что ответной реакцией всегда была громкая истерика с падением на пол и визгом на полгородка.
Терпение истощилось, но он, не показывая и тени этого истощения, начал писать бесконечные рапорты с просьбой перевести его «в Россию», как говорили в тех отдаленных местах. И когда наконец получил согласие, тут же развелся с женой и уехал с одним походным чемоданом.
В поезде он впервые за последнее время уснул спокойным крепким сном, а проснувшись свежим и отдохнувшим, вдруг понял, куда он едет. Нет, не от жены, не принимать под командование очередной гарнизон, нет. Он едет к Аничке Голубковой. В семью, когда-то спасшую его и прапорщика Богославского от неминуемой пули чекистов.
А ведь до крепкого сна в поезде он об Аничке и не вспоминал, как вообще о Смоленске. Такие воспоминания были опасными, их следовало изгонять из памяти, а он – позволил им всплыть. И понял, что более преданной женщины у него никогда не было.
Приехал в Москву, получил новое назначение и, не задерживаясь, тут же на подвернувшемся самолете вылетел принимать вверенное ему соединение. Приняв и познакомившись с командным составом, испросил двухнедельный отпуск по семейным обстоятельствам.
И однажды вечером – специально ждал вечера! – постучал, как когда-то, в опасных ныне воспоминаниях, в освещенное керосиновой лампой окно патологоанатома с огромными ручищами Платона Несторовича Голубкова.
Окно открылось – тут привыкли к внезапным ночным визитам, – в проеме выросла фигура Голубкова.
– Кому понадобился?
– Мне. Только не вы, а Аничка.
Этот голос что-то напомнил Платону Несторовичу, почему он и крикнул не без радостного оттенка:
– Аничка, к нам – жданно-нежданный гость!..
И тут же не только закрыл окно, но и задернул его шторой. Как тогда. И Александр – тоже как тогда – пошел к входным дверям.
Дверь открыла Аничка. Повисла на шее, шепнула:
– Если бы ты опоздал на один час, я бы решила, что между нами все кончено.
– Значит, я успел. – Александр улыбнулся. – Успел, потому что знал предел твоего терпения.
Вечером был торжественный ужин в честь желанного гостя, ради которого Платон Несторович тряхнул запасами спирта.
– Для начала извините за прямой вопрос, – сказал хозяин после первого тоста. – Вы – член партии?
– Я – един в двух лицах, Платон Несторович. – Вы мне дали документы на унтер-офицера Ивана Колосова. Так этот унтер Колосов – член партии большевиков и комкор Красной армии. А вот штабс-капитан Александр Вересковский, которому вы спасли жизнь, не принадлежит ни к какой партии и по-прежнему остался офицером.
– Еще раз прошу извинить меня, капитан. Это – перестраховка, не более того. В Смоленске свирепствуют органы.
– Они свирепствуют по всей стране, Платон Несторович. Это не всплеск бандитизма и безнаказанности, это – их программа. Стиль жизни. Настоящей и будущей.
– Мы ничего не знаем, – вздохнул Голубков. – В Смоленске выходят три газеты, но две из них слово в слово повторяют первую, которая называется «Правдой». Такого еще не бывало в России, начиная с девятнадцатого века. У меня ощущение, что мы постепенно погружаемся в Средневековье.
– На Дальнем пограничье, где мне довелось закончить войну, из-за кордона приходили газеты. Их перехватывали чекисты где только могли, широко оповестив население, что человек, тотчас же не отнесший в Чека попавшую ему в руки газету, подлежит немедленному аресту. Комиссарам соединений разрешалось читать эти газеты с последующей их сдачей, но мой комиссар давал их и мне. Я расхрабрился и привез кое-какие выписки из этих газет.
– Это имеет отношение к погружению в Средневековье?
– Да, поскольку именно Средневековье и породило орден иезуитов. Их русские последователи и захватили власть в России. Вот что об этом пишет русская газета в Харбине. Цитата будет длинной, наберитесь терпения.
СОСТАВ ПЕРВОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА БОЛЬШЕВИКОВ,
НАПИСАННЫЙ ЛЕНИНЫМ (на коленке в блокноте).
Председатель Совнаркома – Ульянов (Ленин).
Нарком по внутренним делам – Рыков.
Земледелия – Милютин.
Труда – Шляпников.
Комитет по военным и морским делам – Овсеенко (Антонов), Крыленко, Дыбенко.
Торговли и промышленности – Ногин.
Народного просвещения – Луначарский.
Финансов – Скворцов (Степанов).
По иностранным делам – Бронштейн (Троцкий).
Юстиции – Оппоков (Ломов).
Продовольствия – Теодорович
Почты и телеграфа – Авилов (Глебов).
По делам национальностей – Джугашвили (Сталин).
Нарком юстиции Оппоков (Ломов) так характеризует этот состав: «…Много преданнейших революционеров, исколесивших всю Россию… в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы весь крестный путь до Якутии… Каждый из нас мог перечислить чуть ли не все тюрьмы России с подробным описанием режима. Мы знали, где бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством…»
Милютин восемь раз арестовывался, три раза бежал.
Антонов-Овсеенко приговаривался к смертной казни.
Крыленко арестовывался пять раз.
Ногин семь раз ссылался в Сибирь и на Север, шесть раз бежал.
Скворцов-Степанов пробыл в тюрьме и ссылке более восьми лет.
Бронштейн-Троцкий был сослан в Сибирь.
Авилов-Глебов сидел в крепости, тюрьме, трижды бежал из ссылки.
Джугашвили-Сталин, он же – Коба, Нижерадзе, Чижиков, Иванович, – известный бандит (ограбление Тбилисского замка, ограбление парохода, разбойные нападения на дорогах Северного Кавказа). Шесть раз ссылался, пять раз бежал.
Конечно, это чтение прерывалось вопросами, уточнениями, замечаниями, а потом наступило тягостное молчание. И нарушилось оно неопределенным вздохом Александра.
– Вот…
– А им – там, в Харбине, – можно верить? – запальчиво спросила Аничка. – Ведь эти люди – за рабочих!
– С армией Колчака ушли рабочие воткинских и ижорских заводов. Создали в ней Красную дивизию и воевали под красным знаменем против большевиков. Крестьянство поддерживало большевиков лишь в самом начале Гражданской войны в благодарность за прирезанные земли. Но как только большевики начали силой отбирать хлеб, взялось за оружие. Большевики не за рабочих, не за крестьян, Аничка. Большевики воюют за власть, и террор – их единственный союзник в этой войне против собственного народа.
– Россия – страна крестьянская, – сказал патологоанатом Голубков. – Мужик перестанет сеять хлеба больше, чем нужно на прокорм семьи и скотины, и что же тогда будут делать большевики?
– У меня перед вами преимущество двуличия, – усмехнулся Вересковский. – И в одной из них я – член большевистской партии. Власть скатилась в руки большевиков, как колобок, отсюда и полная неподготовленность их абсолютно случайного правительства. Сначала пытались подкупить земледельцев нарезкой помещичьих и государственных земель – результат известен. Тогда родилась идея создания сельских коммун, которые легко превратить в сельскохозяйственные концлагеря. Запретите людям выход за территорию, лишите документов и вы получите рабов, которые будут старательно поставлять вам пропитание.
– В крестьянской России?
– Да. Однако для этого сначала необходимо уничтожить наиболее активную и трудоспособную часть крестьянства. И начинается дикая агитация против невесть откуда появившегося кулака-мироеда. Он становится врагом советской власти номер один еще в то время, когда в Средней Азии, на Кавказе и Дальнем Востоке идут бои. И раскулачиванием, заметьте, занимаются органы ЧК. И они же имеют право бессудного расстрела – человеческая жизнь в руках «тройки».
– Раскулачивание, – тихо повторила Аничка.
– Совершенно верно. На Дальнем Востоке чекисты окружали села и расстреливали каждого десятого. Я спросил у комиссара, как же они себе это позволяют, и он объяснил, что у них директива на определенное число уничтоженных. А наша жизнь устроена так, что каждый стремится перевыполнить указание свыше. За это премия, почет и даже награды.
– Я же говорю – погружение, – проворчал Платон Несторович.
– Нет, дорогой Платон Несторович, – улыбнулся капитан. – Однажды вы нашли более точное определение этому парадоксу. Вы назвали его отрицанием отрицания и добавили, что Россия попала в колесо отрицания, которое будет истреблять ее народ, пока внешние и внутренние силы не остановят это колесо. Первыми в это колесо попали партии-конкуренты. Эсеры, эсдеки, меньшевики, кадеты. Вторыми – офицеры и иные чины белых армий. Затем – дворянство вообще как класс. Теперь – крестьянство, и тоже – как класс. Затем последует интеллигенция, поверьте. Уже сейчас часть интеллигентов стали заменять на узких специалистов, а к остальным приставили десятки надсмотрщиков. Тут и комиссары, и особо уполномоченные Совета обороны, и явные и тайные агенты Чека. Уже отслеживается каждый их шаг, каждое решение, уже не вольны они ни в подборе помощников, ни в найме надежных советчиков.
– И какую же цель, по-вашему, большевики преследуют? Может быть, у них вообще нет цели как таковой?
– Есть, – жестко сказал Александр. – Уничтожение России. Россия – не территория с населением, Россия – живой организм. Убейте душу, и организм умрет. Он станет понятием географическим, но не духовным. Россия потеряет свою детскость и свою жестокость, свою наивность и свое упрямство, свою особую любовь и свою особую ненависть, свое лихое пьянство и свое отвращение к скупости. Она станет – как все. Станет населением географической зоны, как все прочие страны мира. И, следовательно, превратится в миф. Как Древняя Греция, как Древний Рим. Она утратит свое неповторимое лицо.
Наступило молчание. Вересковский виновато улыбнулся.
– Извините меня, я ведь пришел не ради этого надгробного монолога, Платон Несторович. Я пришел просить руки вашей дочери.
Наталье не понравился полный неприятных намеков разговор с Павлом. Он для нее на всю жизнь оставался младшим, ко всем его разглагольствованиям и пророчествам она относилась с внутренней иронией, но все же пересказала содержание последней беседы мужу в тот же вечер.
– Чушь, – поморщился Владимир. – Бросать лучшую дивизию и ехать черт-те куда? Зачем? В страхе перед арестами бывших офицеров? Меня это не беспокоит, я и часа не воевал за Белое дело.
– Павел награжден именным маузером самим Дзержинским, – сказала Наталья, защищая брата скорее по фамильной привычке.
– Поздравь его от моего имени.
– Я к тому, что ему может быть многое известно.
– Возможно. Только армии это не касается. Разные ведомства, разные враги и разные способы борьбы с ними.
– Мне кажется, что именно это Павел и имел в виду.
Разговор тогда на этом и кончился. А через неделю Наталья получила персональный вызов в Москву на встречу товарища Сталина с женами командного состава Красной армии.
Самого товарища Сталина! Боже, как обрадовалась Наталья! Все в военном городке знали об этом персональном приглашении, все завидовали ей, предлагали свои небогатые наряды. Она ехала в Москву, в Кремль, и надо было не посрамить всего военного городка.
Встреча состоялась в Кремлевском дворце, где проходили партийные съезды и конференции. Зал был неполным – видимо, отбирали по особому списку, но овация, которой встретили женщины членов правительства, а чуть позже и самого товарища Сталина, была неистовой, долгой и громкой. Иосиф Виссарионович, улыбаясь в усы, успокаивал их и попросил слово для доклада. Наконец, зал угомонился и товарищ Сталин смог начать доклад глуховатым голосом.
Наталья была так взволнована, что первые слова прошли мимо ее сознания. Она начала слышать отдельные фразы, только чуточку успокоившись.
– …Вы – самые надежные тылы для своих мужей, позволяете им полностью отдать все силы и уменье обучению личного состава… мы окружены врагами, социальное противостояние достигло предела… наша гордость и мощь – любимая Красная армия засорена просочившимися врагами трудового народа…
Никто не записывал, потому что их предупредили, что стенограмма встречи будет выдана каждой участнице совещания. Наталья жадно слушала, мечтая о том, что она непременно выступит в прениях, которые были предусмотрены после перерыва. Она пока плохо представляла, о чем именно будет говорить, но как только товарищ Сталин начал объяснять необходимость социализации деревни для активного противостояния кулакам в союзе с подкулачниками, сразу поняла, что говорить следует только об этом. И первой подняла руку, когда желающим предложили выступить. Даже вскочила с места, как девчонка.
Поначалу говорила она очень путанно, горячо, сбивчиво. Но, постепенно успокоившись, рассказала главное. О том, что то ли сгоряча, то ли от недомыслия раскулачивают крепких середняков, наклеивая им ярлык подкулачников.
– Мне кажется, что такими поступками мы дискредитируем само указание правительства о коллективизации, дорогой товарищ Сталин.
Повисла пауза, никто не решался первым выразить свое отношение. И первым зааплодировал товарищ Сталин. Зал тотчас же взорвался овацией, но товарищ Сталин поднял руку и все мгновенно смолкли.
– Очень верное наблюдение, – сказал Сталин. – Это и есть головокружение от успехов, о чем будет принято соответствующее постановление.
Когда Наталья вернулась в дивизию, по радио уже дважды передавали стенограмму речи товарища Сталина и его ответ жене комдива Николаева. И поэтому ее встречали не просто торжественно, но и празднично, накрыв в складчину стол с угощениями и скромными возлияниями. И она была хозяйкой за этим веселым и дружным столом.
А через три дня в излюбленные чекистами четыре утра прибыла легковая машина за Натальей Николаевой.
– Да не беспокойтесь, товарищ комдив, – широко улыбнулся старший из чекистов, когда Николаев открыл дверь. – Вашу супругу наверх востребовали, в Кремль. Тексты сверить, что ли.
– А почему в такую рань?
– Так ведь самолет на это время заказан. Спецрейс.
– Спецрейс!.. – восторженно воскликнула Наталья и ринулась одеваться.
Николаев прошел вслед за ней, молча отбросил шелковые чулки, кокетливую комбинацию, батистовое белье. Вытащил вместо него теплое, добавил два свитера, заставил надеть самое теплое платье и самые теплые сапожки…
– Зачем? Я же в Кремль!..
– Если в Кремль, переоденешься. А если мимо провезут – перезимуешь. И верь, Наташка, я добьюсь твоего освобождения. Чего бы это ни стоило…
– Да что ты придумываешь! – возмутилась она. – Паникер!..
Но оделась тепло. И – не вернулась.
Через Генеральный штаб Николаев добился разрешения встретиться со следователем, который вел дело его жены.
– За что арестована моя жена?
– Ваша супруга Наталья Николаева находится под следствием. Меру пресечения определит суд.
– Сформулирую по-иному. В чем обвиняется моя жена?
– Ваша супруга слишком буквально поняла явно провокационный призыв Бухарина «Обогащайтесь». И организовала кулацкие колхозы именно по этому принципу. Следствие выясняет, почему это было сделано. По заблуждению или убеждению.
– И в том и в другом случае предполагается суд?
– Естественно. У нас лучшая в мире правовая система.
Николаев понял, что участь Натальи предрешена. Но ему необходимо было узнать, чем грозит его жене эта лучшая в мире правовая система.
– Я убежден, что моя жена ошибочно приняла спекулятивный призыв Бухарина в качестве руководства к действию.
– Если следствие это установит, полагаю, что суд ограничится высылкой ее в отдаленные районы на небольшой срок. Скажем, года на три.
– Ясно. – Николаев с трудом подавил вздох. – Благодарю за разъяснения и позвольте откланяться.
Он был настолько потрясен судьбою жены, что просто не заметил странной усмешки следователя. Следователь же этот, как только закрылась дверь за посетителем, тотчас снял трубку внутреннего телефона, набрал трехзначный номер и приглушенно сказал:
– Ты прав. Он приходил интересоваться. Как говоришь?.. Там встретятся?.. Я тоже так думаю.
И положил трубку на рычаг.
Через три дня комдив Николаев получил предписание народного комиссара вооруженных сил принять под свое командование Отдельную Дальневосточную дивизию.
Органы всегда действовали быстро и на редкость слаженно, как то было заведено еще их организатором и вдохновителем.
В первые дни осмотреться не довелось. Бабы ревели, мужики хмуро рыли землянки, настилали в них полы, обшивали холодные земляные стены жердями. Кузьма распределил, кому рыть, кому строить, кому утеплять, назначил старших и только после этого решил оглядеться.
Их привезли в низину между возвышенностью, поросшей соснами, и густым кустарником с противоположной стороны. Кузьма колупнул землю. Сырой подзол, воду бы отвести да песочку подсыпать, и пошла бы картошка. А песок – вон, под соснами. На носилках натаскать можно. Вот что там, впереди?..
– Вперед, ребятишки.
И впереди – кустарник. А когда миновали его, открылась могучая река, медлительная и величественная. Чуть левее журчал впадающий в нее приток. Вышли берегом к нему, и Кузьма вздохнул с облегчением:
– Не пропадем здесь, ребятки. Не пропадем. Узнайте тут насчет рыбки, только в воду не лезьте.
Узнали. В неглубокой стремительной речушке меж камнями живо металась рыба. Сроду ее здесь никто не ловил, а из берегового лозняка быстро и просто было наплести не только верш, но и заборов в протоках, где кормилась серебряно поблескивающая рыба.
– Не пропадем!..
Кузьма был лишен суетного любопытства, зато сверх меры наделен любознательностью. Ему позарез необходимо было знать, куда его забросила судьба, есть ли соседи и как они живут в этих условиях. И не могут ли они помочь ему хотя бы советом.
Путь был один: сплавиться по реке вниз и вернуться назад, отталкиваясь шестами, по береговой отмели. Для этого было необходимо построить плот из крепких сухих бревен, вырубить шесты и набрать небольшую команду. Двоих взрослых мужиков и парней для разведки и помощи.
И вскоре за поворотом реки увидели добротную избу, навес подле нее, костер и четверых мужчин. Увидев плот, они замахали руками, и Кузьма тут же пристал к берегу.
Это были топографы. За домом просматривалась огромная поляна, размеченная колышками не только по периметру, но и внутри него. Топографы очень обрадовались неожиданным гостям, а старший – по брови заросший бородой мужчина среднего возраста – сказал:
– Хорошо, сегодня поспели. Завтра за нами снизу катер придет, закончили мы тут.
– Построили чего?
– Строить строители будут. Мы – топографы, наше дело – разметка, а концлагерь – дело строителей.
– Концлагерь?..
– Приказано. Тюрьмы переполнены. А вы как в этих краях оказались? И много ли вас?
Кузьма откровенно рассказал о высылке. Что дети малые, что никаких инструментов не дали, что лопаты еле выпросили, чтобы умерших по дороге хоронить, и что обустраиваются помаленьку, землянки копают.
– Никаких землянок, – строго сказал бородатый. – Морозы тут такие, что земля метра на три-четыре промерзает. Только избы, да хорошо бы – на столбах, чтоб земли не касались. Мы поленились, да и времени не было, а вы – непременно над землей. Тут деревья могучие, а инструмент свой мы вам оставим, кроме специального, конечно. Ну, и обязательно – помещение для мяса и дичи. А то волки быстро разнюхают, тут их хватает. Да и медведи водятся, нашего сотрудника один поломал, вон, до сей поры руку, как куклу, носит.
– Стрелять нам не из чего, – вздохнул Кузьма. – Рыбой надеемся прокормиться.
– Ружьишко, которым наш товарищ от медведя отбивался, мы вам дадим. Приклада, правда, нет, да вы сами сделаете.
– Вот за это – поклон вам. Приклад-то сделаем, тут и сомнений нет. А патроны?
– Ящик дам, больше не могу, уж извините.
– Спасибо. Значит, перезимуем. А перезимуем – жить будем. У нас – картошки полмешка.
– Картошку и нашу всю забирайте. Не с собой же ее увозить.
– Доски вырубать придется, – вздохнул Кузьма.
– Не придется, мы вам продольную пилу оставим. Срубите козлы и тягайте вверх да вниз. А запасы свои мы вам все отдадим. В этих местах без взаимопомощи пропадешь.
И все отдали, кроме своих топографических инструментов. Два мешка муки, по мешку соли и гороху, сахару, сколько нашлось, и даже лодку на пару распашных весел. Да, кроме того, научили, чего здесь опасаться кроме гнуса, от которого одно спасение: сплошь глиной обмазываться. Энцефалитных клещей, змей, приблудных медведей, которые вовремя в берлогу не завалились, волков, а главное, холода.
– Дрова запасайте загодя, тут зима ранняя. И не забудьте о всяких травах от цинги. Ешьте черемшу, ложечник, сарану, а зимой – строганину из сырой рыбы. И – побольше. Вот вам образцы, чтобы с ядовитыми травами не перепутали. Икру из тайменя солите впрок, а от остальных рыб – чуть прожаривайте.
Кузьма возвращался от щедрых топографов с легким благодарным сердцем. Уж теперь-то они были спасены. Двигался против течения в лодке, к которой был прицеплен плот, и у него хватало времени подумать и разложить все по полочкам.
Во-первых, зарыть ямы, предназначенные под землянки. Это поручить мальчишкам и не забыть сказать, чтобы поверх положили взрыхленной дерновой землицы. А девочкам – они старательнее и глазастее – приказать пересадить на эту землю черемшу, ложечник и сарану. Старшей выдать для примера образцы, что дали топографы, и научить, как пересаживать.
Во-вторых, козлы для распила досок. Выделить старшего. Остальных мужиков и парней – в тайгу, за бревнами. Все обрезки – на дрова.
Ружье передать Антону: он тайком браконьерил, с охотой справится. К нему в подмогу – пару парнишек. А среди баб отыскать искусницу солить мясо впрок. И рыбу, которую наловят парнишки.
И – самое главное. Строить избы на сваях, баню – на сваях и навесы для мороженой и соленой рыбы и мяса – тоже на сваях.
Значит, по приезде – общий сход. Разъяснить положение, разбить по бригадам и готовиться к зиме. Тогда уцелеем, когда перезимуем.
По возвращении сделал все так, как замышлял по дороге, а потом добавил:
– У тайги законы суровые. Здесь выживает только тот, кто за другого держится и другому пособляет. Работать нам придется по четырнадцать, а то и по все пятнадцать часов в сутки без праздников, без воскресений, до упаду. Зимой отоспимся, а иначе – пропадем.
Новая метла по-новому метет. И если Менжинский, последователь Дзержинского, не трогал кадров своего предшественника, а Ягода – своего, то четвертый по счету хозяин Лубянки, Ежов, считал себя свободным в подборе собственных блоков для личной опоры. Он приказал поднять личные дела наиболее отличившихся чекистов Дзержинского, и созданная его распоряжением специальная комиссия приступила к проверке.
И спустя несколько дней растерянный председатель комиссии лично Ежову доложил, что у почетного чекиста Павла Берестова, награжденного Знаком и личным почетным оружием, вообще нет никакого личного дела. Он награждался непосредственно Феликсом Эдмундовичем, но ни в каких списках, как говорится, не значился.
– Проверить тщательно через наших людей, – распорядился нарком. – Тайно, от истоков до устья.
Искали долго, поскольку дело было весьма запутанным. С одной стороны, особо уполномоченного ЧК никто не знал, но с другой – он, судя по документам, не зря получил Знак почетного чекиста и дарственный маузер. За ним числился бой на полустанке Просечная и справедливое наказание виновных, упустивших бандитский бронепоезд. Подавление Тамбовского мятежа и уничтожение вышеупомянутого бронепоезда по его сигналу. Он много и плодотворно трудился на ниве борьбы с кулачеством, был отменно беспощаден и по-чекистски принципиален, расчищая крестьянские общины от кулаков и подкулачников.
Только вот настоящей фамилии его никто не знал. Не было никакого Берестова, не существовало его в природе, а дела его были и существовали. Дела, конечно, важнее фамилий, но беспощадный нарком внутренних дел требовал выяснения именно фамилии.
Следовало искать через родственников, но у почетного чекиста Павла Берестова отчества нигде не указывалось. Стали тасовать Берестовых разного рода и звания, разного социального и общественного положения. Кого посадили, кого случайно хлопнули, кого и допросить-то не решились, но толком ничего не прояснилось. Однако сверху нажимали, и бесконечный двигатель советского сыска шевелиться не переставал ни на минуту единую. «Дело» оказалось на контроле самого наркома.
Бурная сыскная деятельность пока никаких результатов не давала. Даже зацепочек не было, потому Настенька вместе со своим санитаром Федором спокойно жили в большом селе Новодедово. И успешно лечили сельчан травами, настоями и мазями, как то делал Игнатий Трансильванец. И так же, как он, никогда не брали никакой платы за лечение.
Село это насторожило. Было в нем какое-то шевеление и даже ворчание, но фельдшерица и ее санитар не обращали внимания, продолжая лечить людей и собирать травы утром, вечером и даже ночью. И тогда к ним пришел учитель:
– Сход очень вас просит прийти.
Пошли. Все село собралось на площади перед церковью. Бабы низко кланялись, мужики вежливо сняли шапки. А староста сказал:
– Детишек вы наших лечите, баб лечите, мужиков, если что. А денег не берете ни копеечки. А сами с раннего утра, всеми вечерами да еще и ночью в три руки травы да коренья собираете нам на пользу. И потому наш учитель в город съездил и там узнал, сколько стоит кисть железная…
– Протез, – тихо подсказал учитель.
– Что?.. Да. И мы на него всем обществом денег собрали. Завтра бричку заложим, и поедете вы с учителем этот… протез покупать. Чтоб, значит, в четыре руки травы собирать нам в пользу.
Так оно и случилось, а вскоре на радость всему селу Настенька обвенчалась со своим санитаром Федором.
Только время сказок кончилось, заменившись по закону отрицания на время советское. И в этом советском времени суд творил уродливый карлик, называемый народным комиссаром внутренних дел.
Пока созданная им комиссия искала таинственного особо уполномоченного ЧК Берестова, его аппарат последовательно избавлялся от собственных старых сотрудников. В конце концов очередь дошла и до товарища Березайко. Он упорно отрицал все выдвинутые против него обвинения, но за дело принялись молотобойцы органов, и весьма скоро Березайко стал признавать все, в чем его обвиняли, а затем «давать показания» и против знакомых и родственников. Так признания дошли и до скромного фельдшера, спасшего его дочь от тяжелой болезни какими-то вредными травами.
Чекисты прибыли в Новодедово ровнехонько в четыре утра, как то было завещано их организатором и вдохновителем. Однако застать фельдшерицу врасплох не удалось: она привыкла к ночным вызовам. Забрали ее и санитара с протезом. Привезли в Москву, на Лубянку. Но и самые изощренные допросы ничего не дали, потому что Настенька ни в чем не чувствовала себя виноватой. Да и сами следователи были в известной растерянности: ну, лечила травами и настоями, так это же не возбраняется? Однако арестованных Лубянкой, как правило, не отпускали, почему и было принято соломоново решение «тройки»: сослать на три года обоих задержанных в лагерь общего режима с разрешением лечебной практики.
И – сослали. Но не по этапу, а в арестантском вагоне.
Дворянская дочь Анастасия Вересковская попала в спираль отрицания вместе с крестьянским сыном Федором.
А вот нащупать ниточку, идущую от нее к объявленному во всесоюзный розыск особо уполномоченному ЧК Павлу Берестову, никому из следователей так и не пришло в голову.
Пассажирский поезд с арестантским вагоном неторопливо полз по неимоверно длинному хребту российского динозавра, постепенно приближаясь к колымским лагерям.
Ехали мучительно долго, хотя им выделили отдельное санитарное купе. До места заключения железную дорогу еще не достроили и пришлось трястись на грузовиках по знаменитому Колымскому тракту.
У ворот выгрузились, по команде построились по пятеркам. Из ворот вышел лейтенант, строго оглядел колонну по пять человек, гаркнул неожиданно:
– Медицина – вперед без досмотра!
Настенька и Федор с вещами нерешительно прошли в большой пустынный двор, со всех сторон окруженный деревянными бараками. И остановились в растерянности, не зная, куда идти.
– Медчасть убирают, – сказал сержант у входа. – Идите пока в седьмой барак.
На каждом бараке черной краской жирно был выведен номер, и они пошли в указанный барак. И остановились, перешагнув порог.
Вдоль всех трех стен его проходили двухэтажные нары, на которых сидели и лежали заключенные. Центр был отдан в распоряжение парнишек, которые с упоением гоняли тряпичный мяч. Население барака при их появлении на миг примолкло, а потом разразилось единым выдохом:
– Баба!..
И тут же подростки, чувствительно оттолкнув их, бросились к корзине и чемоданам. Однако они не успели ни оттащить их, ни тем более открыть, как откуда-то с нар прогремел внушительный бас:
– Сявки, брысь!.. Медицина в законе. Если кто посмеет их тронуть, кусками в сортире утоплю!
Настя и Федор продолжали растерянно стоять у входа под пристальными взглядами заключенных. Пока сержант у ворот не сказал:
– В санчасть проходите, там, поди, уже убрали. Левее ворот отдельный домик, сразу увидите.
Прошли в указанный домик. Настя первой поднялась на крыльцо, осторожно постучала в дверь.
– Входите, не заперто!
Настя открыла дверь и перешагнула порог. И, бросив вещи, вдруг закричала:
– Игнатий!..
И повисла на шее трансильванца.
Счастливой встрече Настя и Игнатий были обязаны распоряжению наркома Ежова, хотя так и не узнали об этом. Он с маниакальным упорством чистил чекистские ряды, избавляясь от всех, кого зачисляли в них его предшественники, на самом главном для советской власти посту сторожевого пса.
Одновременно с этой общесоветской чисткой продолжала свою деятельность и комиссия по розыску таинственного особо уполномоченного ЧК Павла Берестова. Она перерыла Гималаи бумаг, допросила с пристрастием и без тысячи граждан, но пока не могла отчитаться перед страшным наркомом хотя бы крохотными, но чуточку реальными следами неизвестного особо уполномоченного. И не ясно, как бы повернулось дело, если бы Ежов по личному указанию товарища Сталина не начал сокрушать собственную армию.
Дело было не в том, что товарищ Сталин, Великий вождь советского народа, вдруг испугался собственной армии. Дело было в уязвленном самолюбии, и чем больше фильмов о Гражданской войне и ее героях появлялось на экранах, тем все болезненнее он ощущал уколы этого самолюбия.
Он оказался вне красного эпоса, высвеченного беспощадным экраном. С невероятным упорством и настойчивостью он занимался борьбой с голодом, оживлял промышленность, ставил под ружье все новые и новые дивизии, но никогда не скакал с обнаженной шашкой во главе атакующей красной конницы. У него не было ни одного боевого ордена, ни одного шрама на теле и ни одного боевого друга. И наконец-то пришло время оставить в армии только таких же, как он. Не бряцающих орденами.
Чистка армии превратилась в поголовное истребление ее командного состава вплоть до командиров полков. Расстреляны были четыре маршала из пяти, почти все командующие армиями, корпусами и дивизиями. А тех, кого не ставили к стенке в подвалах Лубянки, ссылали в концлагеря без объявления сроков содержания. То ли навечно, то ли до расстрела.