– Есть еще порох в пороховницах?

– Так точно, ваше благородие!

– Высыпать его к чертовой матери. В штыки пойдем отсюда в никуда.

1

Павел Берестов был на отличном счету у командования. Разгромил несколько бандитских отрядов, жестоко и стремительно подавил мятеж в уезде, получил Почетный знак чекиста за быстрое подавление тамбовского мятежа.

То было последнее крупное крестьянское восстание в центральной и практически уже большевистской России. Скорейшему подавлению его придавалась особая роль, почему командующим этим внутренним фронтом и был назначен один из самых талантливых и удачливых полководцев Красной армии бывший лейб-гвардии поручик Тухачевский. А в помощь ему Чека отрядила прославившегося решительностью при подавлении мятежей и недовольства особо уполномоченного Павла Берестова.

– Ваше дело, товарищ командующий, громить вооруженные силы противника, – сказал, представившись, Павел. – Мое – подчищать тылы, чтобы гнили не осталось.

– Подчищать тылы можно только после разгрома вооруженных сил противника, – сухо ответил командующий.

– Я буду делать это параллельно. Таковы данные мне полномочия, товарищ командующий.

Тухачевский молча пожал плечами, и процедура представления особо уполномоченного на этом завершилась.

Гражданская война миновала Тамбовскую губернию. Села и города ее были не тронуты, жители и не слыхивали о налетах, расстрелах, грабежах и деятельности карательных органов. Они без колебаний признали советскую власть, мирно трудились, собирали урожай, кряхтя, выдерживали наезды продотрядов, и все было спокойно.

Только остатки разгромленных в соседних губерниях отрядов отходили в ее леса, прятались в ее глухих деревнях, и уж чего-чего, а оружия у тамбовцев хватало. Его прятали в лесах откатившиеся сюда остатки банд, его – на всякий случай – хранили тамбовские фронтовики-крестьяне, его на окраинах губернии собирали мальчишки и складывали в свои захоронки.

Кряхтение и ворчание миролюбивых тамбовских крестьян кончилось тогда, когда большевики продотряды, порою даже менявшие хлеб на городские изделия – мануфактуру, серпы, скобяные товары, – заменили продразверсткой. Объем этой дани определялся сельским советом, и большевики широко использовали его право определять, кому и сколько следует отдать хлеба, чтобы расколоть крестьянскую общину. Такая система картечью била по деревне, где страдали не только зажиточные, но и беднота, потому что чувство родства было основой сельской общины. Разори состоятельного крестьянина, и по миру вынужден будет пойти не только он, но и тот бедняк-родственник, которому он давал кров и работу.

Это была первая попытка расслоения сельского населения, до колхозов еще не додумались. А крестьянства, сплоченного общиной и церковью, большевики боялись. Три четверти населения России было неплохо вооружено и сражаться умело, что власть чувствовала не только по махновскому движению. Крестьянство было занозой в самом сердце большевистского переворота, потому что как поступить с ним, не знали. Не было никакой крестьянской программы, когда большевики захватывали власть.

Пока Тухачевский теснил тамбовские вооруженные отряды, особо уполномоченный Павел Берестов за его спиной «чистил», как он выражался, тылы. Арестовывал, отправляя арестантские вагоны чуть ли не со всех станций, выгонял семьи арестованных из домов, забирая их имущество в пользу трудящихся, и даже расстреливал без суда. Когда Тухачевский узнал об этом, он немедленно вызвал к себе Павла. Телеграмма была короткой: «Не явитесь, привезут под конвоем».

Павел явился, поскольку директивы ссориться с командующими еще не поступало.

– По вашему приказанию…

– Кто дал вам право ссорить нас с крестьянством? Ваши тыловые расправы ежедневно поставляют мятежникам новых и новых обозленных бойцов. Немедленно отправляйтесь к своему начальству и доложите, что я решительно требую вашего отзыва. Кру-гом! Шагом марш!..

Прибыв в Москву, Павел тотчас же направился в ВЧК. Его попросили пояснить суть вопроса. Он изложил свою точку зрения, бумагу передали, и через полчаса Павел был принят самим Дзержинским. Кратко доложил обстановку на Тамбовском направлении, обосновал необходимость своих действий и замолчал, ожидая уточняющих вопросов.

Дзержинский молчал. Худое, обтянутое пергаментной кожей лицо его ни разу не дрогнуло во время доклада. Он не мигая пристально смотрел на Павла желтыми глазами, в которых, казалось, ничего не было, кроме инквизиторской пристальности.

– Офицерье замучило вконец, – осторожно вздохнул Павел. – Того не тронь, этого не смей. Когда же мы с ними-то разберемся, Феликс Эдмундович? Уж невмоготу…

– Уже разбираемся, – почти не разлепив тонких, в ниточку сведенных губ, сказал Дзержинский. – По указанию Владимира Ильича в Холмогорах построен первый концентрационный лагерь для пленных офицеров, буржуев, нетрудовой интеллигенции, попов и прочих тайных врагов советской власти. Сейчас рассматривается вопрос о создании особого лагеря на Соловецких островах. Вот туда и поедут все бывшие офицеры, как только до конца исполнят свой долг перед большевиками.

– Поскорей бы… – от души вздохнул Павел. – Сердце кровью обливается, Феликс Эдмундович.

– Ты получишь мандат на право бессудных расстрелов на месте. Помни, Владимир Ильич неустанно напоминает нам о революционной беспощадности. И предупреждает, что крестьянство воспроизводит кулаков и вредителей регулярно и в массовом порядке.

– Клянусь всегда быть беспощадным к врагам нашей партии!.. Только крестьяне в лесу прячутся…

– В лесу?.. – Дзержинский подумал. – Есть средство и против леса. Хорошее средство! В Гражданской войне мы его, правда, не применяли, почему оно и попало в мое ведомство. Но здесь же не армия, здесь – бандиты. Я передам в твое распоряжение отряд специального оружия. Действовать по обстановке, никогда не забывая о ленинской беспощадности! Руку, товарищ Берестов.

Павел вернулся в полыхающую Тамбовскую губернию на товарном составе. В него входили две платформы с цистернами, одна – с легким одноместным самолетом и классный вагон, где ехал Павел со специалистами по таинственному оружию и личной охраной и взвод хорошо вооруженной команды. Состав со специалистами он оставил на тихом разъезде, а в штаб Тухачевского явился с мандатом и вооруженной группой.

– Вот мандат на право расстрелов на месте, подписанный Дзержинским, – сказал он, показав привезенные бумаги. – А это – мандат на право применения спецсредств в случае необходимости. Со мной откомандированы специалисты по применению этого специального оружия и одноместный аэроплан для распыления его над лесами.

– Иприт? – тихо спросил Тухачевский.

– Иприт.

– Ужасно…

– А когда гибнут наши бойцы, не ужасно?

– Там, в лесу, много деревень. За что же женщинам и детям такая мучительная смерть?

– Странный вопрос, – усмехнулся Павел. – За то, что их мужья и братья подняли оружие на советскую власть.

– Ужасно… – повторил командующий. – Вы же интеллигентный человек, вы же представляете, как они будут умирать… Они будут умирать в страшных, неописуемо страшных муках.

Павел молчал, опустив голову. Тухачевский подумал было, что в нем заговорила совесть, но в Павле просто шевельнулись воспоминания. О родных в далекой Вересковке, об отце, матери, сестрах. Он был сентиментальным, что не мешало ему, впрочем, оставаться жестоким. Даже очень жестоким.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Я даю вам, товарищ командующий, две недели. Пусть ваши политбойцы объяснят бабам и старикам, что такое иприт. Пусть ваш политотдел распечатает листовки и распространит их на бандитской территории. Пусть вся армейская медслужба будет готова оказать пострадавшим помощь. Но через две недели…

Две недели нужны были ему, чтобы летчик облетал районы, которые должны были подвергнуться газовой атаке. Тухачевский этого не понял и благодарно потряс его руку.

– Я немедленно отдам такой приказ. Благодарю.

Павел вышел от командующего и настороженно огляделся. Верного телохранителя Кузьмы у крыльца не оказалось. Он стоял возле платформы, на которой привезли цистерны.

– Ты почему от крыльца отошел?

– Иприт? – спросил Кузьма, кивнув на платформы.

– Иприт.

– Так вот ты зачем в Москву гонял, – усмехнулся Кузьма. – Ну, тогда я пошел.

– Куда пошел?

– В деревню. Мараться в таком деле – совесть дороже. До смерти не отмоешься. Прощай.

И пошел неторопливо, не оглядываясь.

Как только особо уполномоченный ушел, Тухачевский послал три срочных шифровки. В Генеральный штаб, Главнокомандующему и лично товарищу Ленину. Он умолял запретить применение отравляющих веществ, цифрами доказывая, что сам, наличными силами справится с мятежниками. Он предупреждал, что весь цивилизованный мир никогда этого не простит, что престиж советской власти будет надолго подорван, что европейские партии социалистического толка потеряют доверие к Коммунистической партии большевиков.

Он получил только один ответ. От Ленина, где рекомендовалось любыми средствами подавить мятеж, наиболее авторитетных вожаков повесить в их селах, остальных расстрелять.

Леса Тамбовской губернии были залиты сильнодействующими отравляющими веществами, количество отравленных, искалеченных и больных осталось неизвестным, навеки похороненным в архивах мрачного ведомства Феликса Дзержинского.

Тухачевский стал одним из самых знаменитых героев Гражданской войны, получил звание Маршала Советского Союза в первой пятерке. Фамилия Тухачевского упоминалась часто, портреты его украшали стены многих зданий, их носили и на демонстрациях во время праздников. Он тогда был нужен и широко востребован, но в 1937 году во время расправы Сталина с руководством Красной армии на пародийном суде ему было предъявлено обвинение в отравлении целой губернии.

Особо уполномоченный Павел Берестов получил значок и звание Почетного чекиста.

Правда, позднее он вспоминал об этом с горечью. Министерство страха любило время от времени чистить свои ряды. И четвертый по счету хозяин Лубянки Ежов списал его в ад.

2

Жена одного из известнейших комдивов бывшего прапорщика Владимира Николаева Наталья Вересковская прошла всю Гражданскую войну рядом с мужем. Когда он получил дивизию, служила политбойцом при политотделе, вступила в партию большевиков, разъясняла бойцам текущий момент, открыла школу по ликвидации неграмотности, помогала мужу как только могла.

В конце Гражданской войны дивизию Николаева сняли с фронта, участия во взятии Крыма она не принимала. Дивизия после формального окончания Гражданской войны была переброшена под Москву в капитально отстроенной военный городок, где до революции располагалась какая-то отборная часть. Кирпичные двухэтажные казармы стояли строгими рядами вдоль главной улицы, замыкаясь отлично ухоженным плацем. Артиллерийский парк находился за жилыми корпусами, командиру полагался особняк рядом со штабом, а остальные офицеры жили в удобных отдельных квартирах.

По выходным дням в большом гимнастическом зале клуба непременнейшим образом устраивались танцы. Жены командиров, в основном недавние крестьянские хохотушки, с огромным удовольствием отплясывали под гармошку польку, кадриль и краковяк, а их мужья зачастую заказывали и «русского», из всех сил топоча сапогами по наборному паркету. Наташа попыталась было играть им на рояле, пылившемся здесь же, но они дружно отказались:

– Барская музыка!

Бывшие офицеры, которых в дивизии было много, не посещали эти пляски. Прежде всего это были работники штабов батальонов, полков и самой дивизии, а также почти все командиры частей, начиная с батальонов. Они с женами и дочерьми на выданье собирались вечерами в актовом зале с превосходным роялем, на котором попеременно играл кто-либо из присутствующих. Здесь в ходу были вальсы и даже мазурка, которую очень любила Наташа. А в перерывах отдыхали за приятными разговорами и чаем из самовара с колючим синеватым колотым сахаром. И кто-нибудь из бывших офицеров или их жен негромко пел под гитару старинные русские романсы.

Дивизию укомплектовали по боевой норме, заменили конный состав, артиллерию и пулеметы, но Николаеву это не очень-то нравилось.

– Чего вдруг зажурывся, комдив? – спросил пожилой добродушный комиссар, которого никто в расчет не принимал. – Гарно оружие тебе дали, чого ж еще треба?

– Ясности треба, комиссар, – вздохнул Николаев. – Боюсь, что в каратели нас готовят.

– А вот этого не бойся. Из нас примерную часть создают. Вывеску для всей армии, потому скоро треба ждать инспекцию.

По стране своею кривой неизведанной дорожкой катился нэп. Командиры хмуро вздыхали:

– Снова буржуев выкармливаем.

– Та ну, – отмахивался комиссар. – Обнищала страна, а крестьянство-таки просто до невозможности. В казне – одни дыры, пусть уж их новые буржуи латают. Залатают – и нэпа никакого не будет. Прихлопнут декретом, и кончились все новые буржуи. А селянин останется с плугом да лошадкой.

Вечером комдив на командирские танцы не пошел, хотя танцевал лучше всех. Наташа рано вернулась домой. Владимир сидел хмурый, обложившись газетами и журналами.

– Ты почему на вечер не пришел?

– Мысль одну проверял. Насчет сивки-бурки с плугом.

– Что-то я тебя не понимаю.

– А тут и понимать нечего. Нэп – плацдарм для атаки на крестьянство. Вот мой вывод.

– Да что ты, Володя. В стране крестьянство составляет большинство населения. Какая атака? Во имя чего? И какими силами, если вся армия наша – сплошь крестьянская?

– Новая экономическая политика – задача тактическая. Сама по себе она ничего не решает, но тем не менее введена «всерьез и надолго», как сказал Владимир Ильич. Ну а какова же, по твоему мнению, задача стратегическая?

– Дать передохнуть народу.

– Народу?.. Да крестьяне бесплатно получили землю, исходя из количества едоков в семье. А любимчик Ленина Бухарин бросает лозунг «Обогащайтесь!». Кому он адресован? Нэпманам? Они просто перекупщики при полной стабилизации цен. Так кто же их снабжает продуктами? Правильно, крестьянство. Оно наконец-то дорвалось до больших семейных наделов, трудится до седьмого пота и – богатеет. Я смотрел статистику и утверждаю, что социальный состав крестьянства резко изменился. Бедняк ныне не тот, у кого огромная семья и крохотный надел, а лодырь или пьяница, который сдал свой надел в аренду и дрыхнет под окном в крапиве после очередного перепоя. Вот почему и были отменены всякие там комбеды. Что, разве я не прав?

– Я… Я не очень готова сейчас к такому разговору.

– У крестьянства – схроны, они мужики запасливые. Найти эти схроны невозможно, они не под полом, а где-то в надежном месте.

– Подожди, какие схроны? С зерном, что ли?

– С оружием и боеприпасами. Во время нашей бестолковой войны крестьянин понял, что ему можно рассчитывать только на самого себя. А воевать он умеет. Какая стратегическая задача отсюда вытекает? Элементарная: сделать село кулацко-середняцким и объявить смертельную войну кулаку. Физически уничтожить самых активных и несговорчивых, семьи переселить в Сибирь, а из ленивых, бездеятельных, спившихся бедняков создать сельскохозяйственные артели, превратив их фактически в сельских рабочих, дать норму выработки, сурово взыскивать за неисполнение, а чтобы не разбежались, лишить паспортов, как то делала царская власть. Это отрицание самого многочисленного класса России, который очень скоро будет превращен в сельских рабов.

– Однако политика партии…

– Умоляю, давай разговаривать на русском языке. Никакая партия не обладает корпусом дипломатов, задача которых соблюсти интересы сторон. Она блюдет только свои интересы, и ее оружие не дипломатия, а террор. Кольцо, как ты видишь, замкнулось, мы пришли к началу наших рассуждений.

На этом тогда и закончилась их первая серьезная стычка. А где-то дня через три Владимир сказал:

– Проверяющий из Москвы прибывает. Придется принять его, так что будь готова.

– Милый, где же мы денег возьмем?

– А не надо никаких денег. Выставь на стол наш с тобой паек, пусть проверяющий посмотрит, как живут командиры в подмосковной дивизии. А спирта я у артиллеристов прихвачу.

Но Наталья его не послушалась. И ее учили в детстве, как принимать гостей, и она в своем женском кругу учила этому же вчерашних деревенских хохотушек, а ныне жен среднего комсостава.

Фамилию председателя инспекционной комиссии Николаеву сообщили: комкор Колосов Иван Матвеевич. Фамилия казалась знакомой, но с самим комкором ему встречаться не приходилось.

Для встречи комиссии он выслал почетный кавалерийский эскорт, приказал выстроить в две шеренги бойцов с полной выкладкой вдоль единственной улицы военного городка, а сам со штабом ожидал у подъезда штабного корпуса.

Низкий длинный «Руссобалт» неторопливо приближался. Владимир еще издали разглядел сидевшего на заднем сиденье руководителя инспекционной комиссии, и лицо его почему-то показалось ему знакомым. Он точно знал, что они никогда не встречались, и тем не менее этот человек кого-то ему напоминал. Кого?.. Наталью. Наталью Вересковскую, его собственную жену…

Машина остановилась на предписанном уставом месте, комкор с легкостью вылез из нее и пошел прямо на Николаева.

«Офицер, – подумал Николаев. – Выправку и отмашку левой рукой за петличками не спрячешь…»

Вскинул ладонь к фуражке, строевым шагом подошел к председателю комиссии и громко, отчетливо доложил:

– Товарищ комкор, штаб и комендантская часть выстроены для вашей встречи. Дивизия – на сборах в летних лагерях. Докладывает командир дивизии Николаев!

– Очень рад знакомству, – сказал комкор, протягивая руку. – Колосов Иван Матвеевич.

Затем, как водится, началась инспекция частей и подразделений, и наедине им остаться не удалось. Вечером, когда комиссия в полном составе собралась для обсуждения итогов первого дня, комкор Колосов в конце заседания подвел итог:

– Как мы и предполагали, эта дивизия являет собой образец завтрашней преображенной Красной армии. Рад сообщить ее командиру, что уже принято решение о преобразовании ее в бронетанковую ударную дивизию. Через десять – пятнадцать дней вам, комдив Николаев, начнет поступать новая отечественная техника. Так что от души поздравляю.

Николаев горячо поблагодарил, не переставая при этом думать, как же ему заполучить комкора одного. И в конце концов, не найдя никакого предлога, все же рискнул:

– Товарищи командиры, очень хотел бы принять вас у себя дома, но жена плохо переносит беременность, так что извините, пожалуйста, вас примет мой заместитель. Но вас, товарищ комкор, я все же очень прошу оказать честь моему дому. Тут совсем рядом, пешочком прогуляемся.

– Ну, если товарищи не против…

Товарищи были не против, и комдив с комкором первыми вышли на вечернюю улицу уже притихшего городка.

– Вы очень похожи на мою жену Наталью Вересковскую. Она много рассказывала о вас, Александр, – шепотом сказал Николаев. – Искренне рад нашей встрече.

– Во-первых, не Александр, а Иван, – тихо ответил комкор. – Во-вторых, я тоже рад. А в-третьих, Наталья действительно скверно себя чувствует?

– Наталья беременна, но чувствует себя превосходно. Я тебя хотел заполучить. Ради семейного свидания, дорогой товарищ комкор. Ты, поди, и не мечтал о таком звании на государевой службе?

– Мечтал – не мечтал, все равно не сбылись наши мечты, Владимир. Ты перешел к большевикам добровольно…

– Рота постановила, Александр, – строго сказал Николаев.

– Да ведь я ни в чем тебя не упрекаю, – вздохнул комкор. – Мы попали в шторм, вот и все наши объяснения. Они не морального, а скорее физического свойства. И поэтому ты вестового из дома отошлешь. Так, на всякий случай. Кстати, занавески на окнах в доме есть?

– Какие занавески, Саша! Наталья где-то настоящие шторы раздобыла. Она очень сумерки любит.

– Все мы любили сумерки, – вздохнул Александр. – Не осознавая, что это – сумерки России.

– Ты член партии? – спросил Владимир.

– Естественно, – усмехнулся Александр. – Когда плывешь по течению, учитывай перекаты.

– Как по-твоему, зачем ввели нэп?

– Основной принцип каждой власти – разделяй и властвуй. Обогащаются как раз те социальные группы, в которых большевики видят своих завтрашних врагов – крестьяне и буржуазия, какая еще уцелела. А разделив граждан уже не по сословному признаку, а на богатых и бедных, можно во спасение этих бедных загнать богатых на Соловки. И все, кроме бывших богатых, будут славить советскую власть. И мы опять получим Гражданскую войну в ином обличье.

Тут они подошли к дому комдива, разговор прервался, а встреча брата с сестрой была и радостной и горькой. О политике больше и не вспоминали. Вспоминали юность и детство, боевые эпизоды и смешные случаи, которые происходят и на такой жестокой и бессмысленной войне, какой была война отрицания, так и не закончившаяся в России. И они понимали, что этого дьявольского колеса не остановить.

Вскоре стали прибывать боевая техника, автомашины, новое вооружение. Николаев допоздна оставался в войсках, приходил безмерно усталым и счастливым. Он был военной косточкой, а потому, естественно, не лишен честолюбия. Наташа благополучно родила сына, роды прошли легко, она быстро вернулась домой и все свои силы и время тратила только на ребенка. Сама кормила, отказалась от няньки или домработницы и была очень счастлива. И Владимир был счастлив, пока однажды, вернувшись домой, не услышал от жены:

– Необходимо как можно быстрее найти няню для ребенка.

– Что случилось? – опешил Николаев.

– Меня вызывают в Москву, на краткосрочные курсы.

– Какие курсы? У тебя – ребенок.

– Какой ребенок, когда вызывает Центральный комитет? Вот, изволь. Доставлен с нарочным.

И протянула ему пакет.

«ЦК ВКПб срочно требует вашего приезда для обучения на Курсах специальной подготовки».

И – подпись, заверенная гербовой печатью.

Вернулась Наталья нескоро и какая-то не такая. Не прежняя спорщица, приверженица канонов, в которые поверила всей душой, раз и на всю жизнь. Молча занималась ребенком, молча кормила мужа, молча прибирала дом, оттирая нанятую няньку даже от колыбели. А Владимир боялся ее расспрашивать, полагая, что она смертельно обижена тем, что ее не порекомендовали в председатели колхоза, который она и организовала после обучения на курсах. И – напрасно, потому что сама Наташа очень хотела выговориться, очиститься, но не могла на это решиться без настойчивых расспросов мужа. Они вдруг перестали понимать друг друга, точно работали на разных частотах одного диапазона.

Дело в том, что во время партийной командировки у нее случилась еще одна внезапная встреча, которая вначале очень ее обрадовала, а потом озадачила и даже напугала. И этот испуг мешал ей самой начать разговор, потому что получалось, что в их споре оказывался правым Владимир.

В районе, который выделили ей для агитации, предупредив, что председателя придется выдвигать из местных активных партийцев, было большое и когда-то богатое село. Сведущие люди посоветовали ей ехать прямо туда, чтобы потом вокруг организованного крупного колхоза создать более мелкие.

– Наглядный пример будет, товарищ Наташа.

Село действительно поражало количеством основательных домов с крытыми хозяйственными пристройками, степенными, столь же основательными хозяевами, неторопливостью и гостеприимством.

– У нас положено так. Сперва откушать просим, а потом и побеседуем с теплыми душами.

Распоряжался с виду хмурый, малоразговорчивый староста, которого все слушали в уважительном молчании.

– Кузьма, – представился он. – Воевал у товарища Дыбенко под городом Нарвой, был ранен и списан вчистую. В партии состою, текущий момент приветствую всей моряцкой душой. Но дело это новое для нас, треба обмозговать его и тут уж как мир скажет.

Обмозговать не успели, как в селе появились семеро конных бойцов в фуражках с красными околышами. Ехавший впереди командир, фуражка которого была почему-то кожаной, спрыгнул с седла, бросил поводья на луку седла, шагнул к Наталье и быстро отвел в сторону.

– Наташка!

– Павлик!

Наталья ахнула от неожиданности, ведь Павлик как уехал в семнадцатом за аттестатом в гимназию, так и пропал для всех навсегда. Пропал окончательно, а тут вдруг…

– Павлик, Павлик!.. Почему не писал? Почему семью мучил?..

– Все расскажу, сначала – дело, – огляделся настороженно, заулыбался. – Кого вижу? Кузьма, здорово!.. Сколько лет, сколько зим…

– Здорово, Павел, – со странной скованностью сказал Кузьма, чуть ли не вытянувшись по стойке «смирно».

– Вот тебе и готовый председатель колхоза, Наталья, – официально порекомендовал Павел. – Свой человек, хозяин основательный. Вот к нему – никаких претензий, а что касается остального кулачья…

– Ты нарушаешь основную установку партии, Павел, – тихо сказала Наталья. – Только сход села может решить, кого из кулаков следует раскулачивать. Только общий сход.

– Давай, Наташа, поговорим по-мужски, – сказал, усмехнувшись, Павел. – А ты, Кузьма, ступай. И не сход собери мне, а партийный актив.

Он взял под руку Наталью, отвел подальше.

– Ты – полная дура или прикидываешься?

– Как ты смеешь?.. – Наталья гневно выдернула руку. – Мальчишка с монтекристо…

– Вот теперь мое монтекристо. – Он похлопал по деревянной коробке маузера. – Вручен лично Феликсом Эдмундовичем Дзержинским вместе со значком Почетного чекиста.

– Поздравляю, – криво усмехнулась Наталья. – И это обстоятельство, ты полагаешь, дает тебе право срывать важнейшее решение Центрального комитета нашей партии?

– Решение одно: ликвидировать крестьянство как класс мелких собственников. А мы, чекисты, – санитары. Мы разгребаем дерьмо, которое мешает стране двигаться вперед, к построению социализма в одной стране. Пока вы им рассказываете сказки о том, как лодыри да пьяницы вольготно будут жить в сельскохозяйственных поселениях, мы уже разработали план, чтобы ваши сказки стали былью наоборот.

– Что значит – наоборот? Болтун…

– А то, что они никогда не получат паспортов. Они вечно будут гнить в своих серых избах, получая начальное образование вроде церковно-приходского училища. И с них этого хватит. Их дело горбатить спины за никому неведомые трудодни. Не деньги, заметь, не плата натурой, а нечто неосязаемое, настолько неосязаемое, что на него нельзя купить и коробка спичек.

– Ты хочешь вернуть рабство?

– Я ничего не хочу. Нет, неверно. Я хочу, чтобы обошлось без стрельбы, понимаешь? И тут уж все зависит от тебя, сестрица. От твоего умения морочить людям головы.

– А я не понимаю, не понимаю!.. – закричала вдруг Наталья, колотя маленьким кулачком в грудь брата. – Я решительно ничего не понимаю! Ты – провокатор, Павел?.. Провокатор?..

– До чего же у тебя удобная позиция, – вздохнул Павел. – Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не хочу понимать. А на севере тем временем строят концлагеря с колючей проволокой, вышками, вооруженной охраной и правом бессудного расстрела.

– Для… Для интеллигенции?

– В том числе. Но в основном – для кулаков и подкулачников. И я туда сегодня отправлю первую партию, для чего и прибыл.

– Только сельский сход может определить, кого следует считать кулаком-эксплуататором, Павел. Только сход, и никто более.

– Ошибаешься. Эти списки уже составлены нашими людьми в районе. Вот они. – Он похлопал по карману кожаной куртки. – И я буду поступать согласно полученным нами сигналам, без всяких там свояков, братьев, сестер и добрых соседей. И поэтому собери актив в сельсовете, Кузьма тебе поможет. А я поставлю караул у дверей, пока не выполню свою задачу.

– Но…

– Все. Кончен разговор. Исполняй решение органов, как то и положено.

– Я…

– А ты тем временем будешь избирать правление колхоза открытым большинством голосов.

– Но это же произвол…

– Произвол, произвол. Мусорщики и занимаются произволом, чтобы партия всегда оставалась безгрешной. Иди и морочь им головы, ты в этом с детства поднаторела.

И Наталья пошла. Пошла, с ужасом понимая, что с машиной уничтожения сельской общины спорить бессмысленно. И – опасно. Очень опасно. Последнее ощущение тихо шевелилось в ее душе, и она боялась признаться, что этот унизительный страх уже закопошился в ней.

Павел поставил часового у дверей избы, где заседал актив. А пока под руководством Натальи этот актив с горящими глазами вырабатывал основы будущей колхозной жизни, чекисты Павла на конфискованных подводах вывезли семнадцать семейств, которые числились в списках кулаками и подкулачниками. С собой им разрешалось брать только смену носильного белья да одежду на каждого ребенка. Их отвезли на станцию и погрузили в телячьи теплушки, в которых не было даже нар. И – увезли. Навсегда.

3

Захватив власть, большевики национализировали помещичьи и монастырские земли и передали их крестьянам, надеясь склонить тех на свою сторону. Однако Гражданская война, на которой, как известно, «белые пришли – грабють, красные пришли – тоже грабють», не способствовала уходу за этими землями. Мужиков и лошадей мобилизовывали обе воюющие армии, не хватало рабочих рук, семян, инвентаря, скота. Земля, столь щедро пожертвованная большевиками без выкупа, покрывалась сорняками, корни которых срастались в такую сеть, что их и пара волов не брала.

А главное было в том, что крестьянство перестало верить большевикам с их земным раем после дождичка в четверг. И сеяло теперь с расчетом – семью прокормить да на семена припрятать так, чтобы никто не нашел. Ни люди в кожаных куртках, ни с красными околышами, ни соседи за плетнем. Помогала и порука в семье, что ни за что не скажут, где зерно, даже если наган матери в лоб уткнется. Помереть от голода куда страшнее, чем от пули.

Страх этот полной мерой испытал на себе город. А кроме мирных обывателей нужно было кормить армию – внешнюю и внутреннюю, милицию, чиновничью свору, партийцев, рабочих, детей-сирот, которых расплодилось после войны столько, сколько в России отродясь не было.

Надо сказать, что как крестьянство не верило большевикам, так и большевики не верили крестьянству. Прежде всего потому, что у власти не было никакой крестьянской программы в крестьянской стране. Для крестьян зажиточных услужливая пропаганда отыскала название «кулак», хотя в деревне эти «кулаки» исстари назывались «справными хозяевами». Да и мало их было, не поживишься, не устрашишь деревню арестом двух-трех семейств. Отсюда напрашивался вывод, что прежде чем ввести в деревне угодный власти порядок, надо сначала резко увеличить число «справных хозяев», а уж затем – громить их.

Да и стране требовался передых, поскольку она вконец была замордована. И тогда ввели новую экономическую политику – нэп, как называли по тогдашней любви к сокращениям не столько слов, сколько тех, кто ими пользуется.

И тут же появились товары, разрешение на торговлю, новые весомые деньги, льготы для села. А что особо требуется подчеркнуть, отдельные льготы бывшим бойцам Красной армии.

Казалось бы, все правильно: сражался за власть Советов, не щадя жизни, так вот тебе от власти – большое спасибо. Живи и обогащайся, дорогой товарищ боец. Только, как рассказывали, Феликс Эдмундович Дзержинский губы кривил в чекистской ухмылке.

А мужики по работе стосковались, только пустая та была работа. Ни тебе лошадок, ни тебе инвентаря, ни тебе помощников в семьях. Ни сынка, чтоб хоть лошадь под уздцы по борозде вел ровно, ни девчонки, что матери помогала бы да обед какой ни есть в поле носила. И больше того – нет никаких капиталов, чтоб для начала хотя бы зерна на посев купить.

Кузьма к тому времени немного обжился. Женился на вдовой солдатке с сынком лет двенадцати, а вскоре у них и девочка родилась. Вот и все обжитье, потому что коня не было. Ни коня, ни денег, только два поля, сорняками заросшие, да большой покос на берегу речки.

И был введенный еще царем сухой закон, который и сейчас действовал, из-за чего все, конечно, маялись. И эту маету Кузьма не только собственным горлом чувствовал, но и наблюдал те же мучения у мужской половины населения.

Надо было с чего-то начинать. Кузьма был мужиком сметливым, почему и завел знакомства в соседней кавалерийской воинской части. И вскоре выяснил, что сухая царская докука больше всего сказывается на самочувствии заместителя командира по тылу. А в руках зама по тылу Ильи Семеновича – и списанные тачанки, и сбруя, и даже право выбраковки лошадей.

Стал к себе приглашать на чай. Гоняли чаи до седьмого пота, пока Илья Семенович не начинал вздыхать:

– Эх, чего бы не того бы!..

– А сухой закон?

– Так потому-то и вздыхаю.

– Потерпи до морозов. Через неделю рождественские ударят.

– Ну и что? Закон отменят, что ли?

– А то, что я изо льда умею один очень даже неплохой напиточек делать. Заказанной крепости и по полному закону. Если ты мне пару выбракованных лошадок недорого отдашь.

– Да откуда у тебя деньги?

– А то уж моя забота.

Кузьма знал, что говорил. К тому времени уже открылись ипотечные банки, выдававшие ссуду под залог земли. Крестьянство привычно не верило ни городу, ни властям с их адвокатами, нотариусами, банками и тому подобными барскими выдумками. А Кузьма получил все документы на право владения землей, поехал в город и под эту землю взял солидный кредит. Так что за выбракованных лошадок ему было чем расплатиться. А кроме того, хорошо зная, что доносительство стало патриотическим подвигом, ожидал этого патриотического поступка, почему и запасся лицензией на домашнее изготовление безалкогольного рябинового напитка. Ситро «Рябинка».

Но сперва требовалось угостить тыловика обещанным спиртным, изготовленным без всякого самогонного аппарата. Этот секрет он знал, а потому по первому морозцу погнал в лес жену с ребятишками с заданием принести домой как можно больше хорошей, чуть тронутой морозом рябины. А сам выехал в город, где под припасенную лицензию купил мешок сахару.

В новейшем проявлении общегосударственного патриотизма Кузьма не ошибся. Правда, приехали не чекисты, а милиция с понятыми.

– Сдайте нам свой самогонный аппарат. Это зачтется как добровольное признание.

– Нет у меня никакого аппарата. Ни в хате, ни во дворе. Ищите, раз такое распоряжение.

Все перерыли, ничего не нашли.

– А чего в кадушке вымачиваешь?

– Это рябина. А вот лицензия на изготовление безалкогольного напитка вроде ситро.

Все перетрясли по второму разу, даже во дворе, в хлеву, на сеновале. Уморился участковый. Ткнул в кадушку пальцем:

– А это как перегонять думаешь?

– Да никак. Это – ситро. Разбавлю колодезной водой, разолью по бутылкам и – в город. В оптовую продажу.

Ушла комиссия вместе с понятыми. Тут аккурат морозы подошли, и Кузьма перетащил кадушку с рябиной в холодные сени поближе к входным дверям. Два раза в день – на рассвете, когда корм скотине задавал, и вечером, перед сном, лед, что в кадушке намерз, во двор выбрасывал. И постепенно крепчал его напиток без всякого самогонного аппарата, потому что замерзала только вода, а спирт оставался в целости и сохранности. И когда все само собой дозрело до кондиции, Кузьма принес шкалик тыловику.

– Нравится?

– Ну… Натуральная!

– Ставлю четверть, а ты мне – пару выбракованных коней.

– За коней надо деньги платить.

– Во сколько комиссия оценит, столько и заплачу. Только полудохлых не вздумай подсунуть, я в конях разбираюсь.

Однако рябиновка изо льда так понравилась заму по тылу, что коней он и впрямь поставил добрых и помог, чтобы комиссия недорого за них запросила. И Кузьма получил тягло на немалое количество залежной земли.

А руки, уставшие от бесконечной пальбы на всех фронтах, так по мирной работе стосковались, что он и вставал до зари, и спать со звездами ложился. Купил конную сенокосилку, усадил на нее приемного сына, чтобы тот заливные луга обкашивал, договорился с татарами о продаже. А сам в болоте по пояс осоку косил и на берег для сушки вытаскивал.

– Говорят, американцы какой-то трактор выдумали, – говорил он жене. – Узнавал я в городе. Есть такой, да пока не по зубам. Вот ужо сено продам татарам, тогда поглядим.

Он в город ездил, чтобы оглядеться по-хозяйски. Вот в такой оглядке он татар-овцеводов и обнаружил и договор с ними заключил на поставку сена.

Вся деревня приходила, чтоб на Кузьму поглядеть. Бабы завистливо ахали, а мужья их, цигарки из зубов не выпуская, цедили сквозь зубы, сплевывая:

– И чего надрывается? Будто картошки не хватит.

– Известно, чего. Кулак – он кулак и есть.

Еще нэп существовал, еще бухаринский лозунг «Обогащайтесь!» мелькал в газетных статьях, а власть исподтишка уже натаскивала лентяев на работящих крестьян. С того повелось и так будет всегда, пока советская власть не падет под тяжестью собственных преступлений.

Ничего подобного Кузьма и в сновидениях не видел. Это была его власть, это за нее он сражался, это она давала ему сейчас возможность трудиться с размахом и с удовольствием, а иначе работать он не умел. И порою весьма удивлял наблюдателей через плетень с неизменными цигарками в зубах.

Так, однажды он привез четыре короба чистейшего речного песка и велел приемному сыну и жене аккуратно разбросать песок по пашне, подготовленной под посев. Старательно сам разровнял песок, после чего запряг пару в трехлемешный плуг и перепахал это засыпанное песком поле еще раз.

– Чего мужику неймется? – удивлялись зрители с цигарками.

И еще больше удивились, когда Кузьма привез еще таких же четыре короба с песком и повторил перепашку. И поверх – еще четыре короба чистого песка.

– Контуженный, видать, – вынесло приговор цигарочное присутствие и потеряло к нему интерес.

Россия больных не любит.

А уж когда Кузьма – это под русскую-то зиму! – привез какую-то странную красную да с тонкой кожурой картошку, так и вообще крест на нем поставили. Сбрендил мужик, ясное дело.

Да и сажал-то он ее не клубнями, а – глазками. А глазков в клубне, считай, от шести до восьми. Так он на шесть-восемь частей и делил каждый клубень и совал их в землю накануне первых снегопадов.

А потом засыпал собственные посадки сперва рубленой соломой и сеном, а поверх – сплошной соломой. И опять зубоскалили мужики с неизменными цигарками, а вслед за ними и бабы, но примолкли, когда снег стаял, а вокруг его посадок так развезло, что не только сажать бы было еще невозможно, но даже картошку на семена перебирать рано. Потому примолкли, что у Кузьмы на посадке первые ростки проклюнулись и под весенним солнышком силу набирать стали.

Примолкли земляки. И цигарки навечно к нижним откляченным губам прилипли.

Уродилось у Кузьмы картошки столько, что пришлось двоих мужиков да трех баб нанять, чтоб убрали поскорее. И картошечка была – одна к одной. Вкусная, крупная, рассыпчатая, с тонкой кожурой, которую и срезать-то не надо – поскреб ножом да и в котел.

Вот тогда в Комитете бедноты взвыли:

– Кулак он! Не думает о светлом будущем!

И постановили – раскулачить и сослать в самые дальние районы, где картошка не водится.

Зарыдала жена. По-деревенски, навзрыд, на всю округу. А Кузьма погладил ее по голове и сказал:

– Не убивайся, мать. И в Сибири люди живут.

С ними вместе выслали и тех, кого они нанимали убирать картошку. Как подкулачников и – по всей строгости. С собой – только носильные вещи как взрослых, так и детей, продовольствия на пять дней на каждого едока и – все. Ни инструментов, ни орудий труда, ни гвоздя единого. Однако Кузьма, хорошо поняв классовую зависть, выдаваемую за классовую ненависть, умудрился спрятать в детских вещах, которые чекисты не прощупывали, два топора без топорищ, естественно. И то же самое посоветовал сделать «подкулачникам». Ножовку они исхитрились провезти и стамеску. Нужные вещи в той неизвестной пустыне сибирской, где намеревались их выбросить для медленного умирания. Новая власть особенно любила именно медленное умирание, когда человека приговаривали к расстрелу, а потом отправляли в тюрьму, где он каждый день ожидал этого расстрела, только его до этого последнего вызова по два-три месяца мурыжили.

Станцию выбрали глухую, далекую, где и поезда не останавливались. Долго тряслись до нее по разбитым проселкам на собственных лошадях и в собственных телегах. Пока до полустанка этого не доехали, а там чекисты велели выгружаться, брать ручной багаж и идти на запасной путь, где ожидал товарный состав с распахнутыми настежь дверями.

– Грузись все в этот вагон, – сказал старший.

Бабы опять взвыли, а Кузьма спросил:

– Разрешите обратиться, гражданин начальник?

Доволен был «гражданин начальник» с двумя треугольниками на синих петлицах.

– Чего у тебя?

– Разрешите два заступа выдать. Дорога дальняя, холода. Непременно кто-то из стариков либо детишек помрет. Надо будет похоронить по-человечески, милосердие оказать.

– Кулак – а милосердие не забыл?

– Так ведь православный я.

– Православный? – несколько озадаченно переспросил стражник. – Ну, тогда топай в склад и скажи, что я лично велел выдать тебе шанцевый инструмент для похорон.

– Спасибо, гражданин начальник, – сказал Кузьма и поплелся на склад, с трудом скрывая радость.

«Шанцевый инструмент!»

И под эту служебную оговорку караульного получил две лопаты – заступ и совковую, кирку, лом и саперную лопатку. И все это неторопливо отволок в загаженный скотом вагон.

– Спрячьте у стенки под сухим дерьмом.

А сам подумал: «Теперь не пропадем, где бы нас ни высадили. Не пропадем!..»

4

Ехали мучительно долго, по суткам отстаиваясь на глухих разъездах. Кормили похлебкой из брюквы с кусочками давным-давно пересушенной воблы. Два раза в день – утром и вечером. И на оправку выводили взрослых – дважды в день по полчаса, мужчин вместе с женщинами, а детей – трижды, но – по раздельности: сначала девочек, потом мальчишек.

И голодно было, и холодно. Кузьма ходил к конвоирам, долго просил, но добился, чтобы в вагон забросили три охапки елового горбыля. Устелили пол в одном из углов, заодно под него и лом с киркою спрятали, и гуртом клали детей на одеяла да всякую запасную тряпку подкладывали. Слава богу, не застудились девчонки, хотя, как и парнишки, ходили в соплях до колен.

А однажды, когда стояли на разъезде, охрана разрешила открыть двери с одной стороны для проветривания. И тут кто-то незамеченный, проходя мимо этой двери, сбросил на пол мешок картошки, да и пошел себе не оглядываясь. Оттащили тот мешок подальше от дверей, стали спорить, как картошку делить, но Кузьма отогнал всех и рассыпал на пол весь мешок.

– Не подходить, пока нужную не отберу.

И отобрал семенную. С глазками.

– Дайте, бабы, полотняный мешочек.

Дали тут же. Кузьма осторожно, по одной опустил в него отобранную картошку. Завязал и сказал:

– Это – надежда наша. Куда бы нас ни завезли, картошка – всегда картошка. А потому пуще глаза берегите.

А везли их – ох, как долго! По дороге два старика, старуха да двое ребятишек богу души отдали, а их все гоняли с ветки на ветку, с колеи на колею. Она в конце концов в разъезд уперлась, и тогда их всех запихнули в два вагончика узкоколейки, по которой когда-то возили лес с генеральных порубок.

– Видать, на лесоповал, – решили мужики.

– Видать, нет, – сказал Кузьма. – По этой железке лет пять паровик не ходил.

Медленно тащились по кривой, горбатой узкоколейке. Наконец и она кончилась. Остановились.

– На выход с вещами!

Выгрузились. Всех пересчитали, отвели за какие-то давным-давно опустевшие бараки, за которыми оказалось два гусеничных трактора с прицепами под брезентом. И всех мигом рассовали по этим прицепам, категорически запретив выглядывать. Поорали, покричали, поклацали затворами для устрашения и наконец медленно куда-то тронулись. Куда – неизвестно, выглядывать запрещено.

А как качало, как бросало! Бабы с малыми детишками на руках летали от стенки к стенке, стараясь подставлять собственные бока да спины, чтоб только маленьких уберечь.

Долго ли ехали так, никто и не помнил. Казалось, что всю оставшуюся жизнь…

Выгрузили их на старой порубке. Пни да ветки, болото да речушка, густота еловая кругом да мох по колена.

– Выживете, значит, докажете, что и впрямь кулаки, – недобро усмехнулся начальник конвоя.

Завыли бабы в голос.

– Погибель наша пришла-а!..

– Тихо, бабы, – сказал Кузьма. – Кулаком советская власть обозвала тех мужиков, которые работать любят, а не перекуривать у плетня. Так и докажем им, что мы – кулаки. Докажем! И – выживем.

5

Все эти события – как семейные, так и всероссийские – для Настеньки прошли стороной. Она была старательна и очень работоспособна, почему вскоре и стала заведующей фельдшерским пунктом.

Только лекарств никаких не было, кроме пирамидона и касторки. Однако Настя не забывала травника Игнатия, который ее когда-то вылечил одними настоями из природных трав, цветов и одному ему ведомых корешков. Она по-детски тут же в него влюбилась, и до появления в их доме чекистов, арестовавших беженца-трансильванца, с радостью помогала ему собирать травы и коренья. Он охотно рассказывал ей, для чего и как именно их следует собирать, и она все эти знания старательно раскладывала по полочкам в своей хорошо тренированной стихами памяти. И теперь все эти знания вдруг пригодились.

При практически полном отсутствии лекарств в фельдшерском пункте неплохо лечили многие болезни. Поэтому шли к Насте, и центр медицины, то бишь городская поликлиника, отошел как-то на второй план. Туда ходили только для получения справки о болезни, которую позднее назвали бюллетенем, а лечиться предпочитали у Насти Вересковской, заведующей фельдшерским пунктом. И Настя лечила весьма успешно, особенно тогда, когда дело касалось легочных заболеваний и разного рода ангин.

Только однажды утром подкатила машина к фельдшерскому пункту. Из машины вышли двое чекистов и без стука вошли в кабинет.

– В процедурную всегда надо стучаться, – сказала Настя. – На приеме могла быть женщина.

– Собирайтесь, – велел один из вошедших. – Поедете с нами.

– Придется обождать, пока я не закончу осмотр больного, – спокойно сказала Настя.

Она не чувствовала за собою никакой вины, а потому и не испугалась. В голосе ее не было решительно никакого намека на испуг. Для чекистов это было столь необычно, что они тут же дисциплинированно вышли в некоторой растерянности.

Закончив осмотр, Настя выглянула в окно. Машина ждала, и ей ничего не оставалось, как предупредить ожидающих приема больных, что скоро вернется и просит ее подождать.

Однако скоро вернуться ей не удалось. А случилось так потому, что у начальника местной ЧК заболела единственная и горячо любимая дочь. Об этом он сказал Насте, едва она вошла в его кабинет.

– Вы – единственная, кто ее может спасти…

– Странный способ доставки фельдшера.

– Простите, хлопцы перестарались. Очень прошу немедля осмотреть девочку.

– Поехали, – тут же сказала Настя. – Только пошлите предупредить очередь, что я задерживаюсь.

Он послал верхового. Но велел сказать, что фельдшер может задержаться надолго.

Кондрат Семенович Березайко был суров и беспощаден. Не столько, может быть, от характера, сколько от истовой веры в необходимость уничтожения врагов Октябрьской революции. Однако и у жестокости всегда наличествует слабое звено. Этим слабым звеном была его единственная дочь, звонко названная Октябриной. Ее мать умерла при родах, и жестокий чекист сам выкормил ее из соски да жеваным хлебом.

Девочка мучительно металась в жару. Настя без особого труда определила тяжелую ангину, мокрые хрипы в легких и общее истощение организма. Сказала сердито:

– Ребенка надо кормить про запас.

– Так ведь… – Кондрат Семенович растерялся. – Мать при родах померла. Кормил как умел.

– Дайте машину. Я привезу лекарства и кое-какую еду.

– А… Вернетесь?

– Я больных не бросаю. Тем более – детей.

Настя привезла свои лечебные средства, кое-какую еду для девочки и необходимые вещи для себя. Березайко выделил ей отдельную комнату, из которой была дверь в комнату ребенка, и этого ребенка предстояло спасти. Настя в детстве сама чудом не умерла при таком букете заболеваний. До сей поры ей не попадались столь тяжелые больные, и сейчас она лихорадочно листала свои старые записи, разыскивая рецепт, который когда-то продиктовал ей трансильванец. Это был настой на каких-то травах, Настя помнила только горький вкус и слабый запах полыни…

Нашла!..

– Вот. – Она показала Кондрату Семеновичу рецепт. – Я соберу эти травы и приготовлю настойку.

– Хлопцев пошлю.

– Нет, нет, это не так-то просто. Например, полынь надо собирать рано утром и следует брать только те листочки, с которых скатываются капли росы, не задерживаясь.

Она собрала травы, настояла их на родниковой воде, как рекомендовал Игнатий, и стала давать девочке по ложечке утром и перед сном. И очень скоро ребенок пошел на поправку, отеки горла и само воспаление исчезли, а хрипы в легких стали мягче и слабее.

– Ну, Кондрат Семенович, танцуйте. Через неделю вашу доченьку можно будет посылать по ягоды. Только питаться ей надо так, как следует девочкам. У вас крестьянская психология, по которой завтрашнего работника надо кормить больше, чем завтрашнюю мать. А все как раз наоборот: девочка должна закладывать в собственные запасники здоровье будущих детей. Так что – кормите. Больше молока, масла, овощей, мяса и особенно – рыбы. Не сушеной воблы, а свеженькой, только что пойманной.

– Выходи за меня замуж, – вдруг сказал он.

– Замуж?.. – Настя опешила. – Как так – замуж?

– Обыкновенное дело. Я пост хороший имею, паек добрый, жалованье высокое. Нарожаем детишек, будет, на что выкормить.

– Вы, что же, влюбились в меня?

– Ты девица справная, работящая, детишек любишь, за собою следишь. – Угрюмый чекист только что пальцев не загибал, перечисляя достоинства Насти. – А любовь баре выдумали. От безделья.

– А вы не от безделья мне руку и сердце предлагаете?

– Ну что ты. Я – со всей серьезностью.

Он и впрямь был настолько преисполнен тяжеловесной серьезности, что Настя уже с трудом сдерживала смех.

– Значит, со всей серьезностью! Как интересно! И как неожиданно. Настолько неожиданно, что я должна серьезно подумать о вашем предложении лет этак сорок. Не меньше.

И звонко расхохоталась. А Кондрат Семенович вдруг потемнел лицом и тихо сказал:

– Твое счастье, что дочку мою выходила. Видеть тебя больше не хочу. Дочка помирать будет – не позову. Ступай с глаз моих.

Через два дня на двух телегах приехали трое в кожаных куртках и сказали, что она переводится заведующей фельдшерским пунктом в село Новодедово. И дали час на сборы.

6

В Новодедове Насте понравилось. Село было большим, но, с ее точки зрения, в медицинском плане запущенным. Прежний фельдшер окончательно спился, в аптечке оказался только пирамидон, но Настя не унывала. У нее были с собою бесценная тетрадка с записями трансильванца и множество трав и настоев. Надо было восстановить веру сельчан в медицинскую помощь, и она начала сама обходить село. Каждый день, из дома в дом.

Настенька лечила только травами и настоями, и люди поправлялись, а ее авторитет возрастал с каждым днем. В особенности среди женской половины населения.

И как-то во время такого обхода она обнаружила в неказистой избе молодого парня с чудовищно распухшей рукой. От опухоли вверх, к локтю шли красные пятна, температура была высокой, и Настя с ужасом поняла, что это – гангрена. И что необходимо срочно ампутировать руку по локоть.

– Сейчас же доставьте парня в фельдшерский пункт. У него – заражение крови.

– Да нехай себе помирает, – равнодушно отмахнулся хозяин. – Приймак он, Федор этот, за хлеб кой-как отрабатывает. Да и лошадь мне сегодня самому нужна.

Настя бросилась к соседям, поговорила с женщинами, и подвода нашлась. На ней и доставили больного, потерявшего сознание по дороге.

Ей никогда не приходилось делать столь ответственных и сложных операций. Да и в пункте нет обезболивающих. Никаких. А резать было необходимо, и иного выхода тут не было.

Все это она лихорадочно продумывала, пока ехали к ее фельдшерскому пункту. И упросила женщин подержать парня, пока она будет отнимать гангренозную руку по локоть.

Четверо согласились.

Долго снилась Насте эта ее первая в жизни ампутация – без наркоза, по-живому. Но выхода тогда она не видела: парня ожидала мучительная смерть.

Спирту заставила выпить полстакана. Накрепко привязали, палку глубоко поперек рта заткнули и тряпками завязали на затылке, чтобы не вытолкнул. Настя волей заставила руки не дрожать и сделала первый надрез скальпелем.

А как действовала дальше, забыла напрочь. Одно было ясно: гангрена не зашла дальше локтя, и Настя решила не отнимать до сгиба, а оставить – рисковала, конечно, – кусок руки, чтобы можно было когда-нибудь сделать протез. И парень, привыкнув к нему, сможет работать.

Федор долго болел, метался в жару, бредил. Настя сидела с ним все ночи, пока не прошел кризис, температура спала и Федор впервые заснул крепким сном выздоравливающего.

«Вытащила!»

Это не подумалось, а скорее ощутилось. Радость переполняла все ее существо. Каждую свободную минуту она забегала к своему больному в крохотную – на две койки – палату, чтобы перекинуться несколькими словами или хотя бы просто улыбнуться ему. И неумолимо заставляла пить укрепляющие настои на травах и кореньях. Это не было ни влюбленностью, ни тем более любовью. Это была безгрешная женская радость, что он – детище ее рук, знаний, терпения. Что-то сродни материнскому чувству, хотя сама она этого не осознавала.

Он оживлялся, когда она приходила, с удовольствием говорил с ней, но порою лицо восемнадцатилетнего юноши становилось мрачным, он явно переставал слушать ее, пребывая в своих тяжелых думах.

– Что с тобою, Федя?

– Да вот, барышня… – Он тяжело вздохнул. – Калека я теперь, как есть калека. А ремеслам не обучен, ничего делать не могу, кроме как по крестьянской работе. Только кому же такой работник нужен?

– Ну я же тебе рассказывала про искусственную руку? Протез…

– Да какая же скотина протез этот поймет? Уж о коне и не говорю, даже смирная корова шарахаться будет.

– Не беспокойся ты об этом.

– А кормиться чем буду?

– Мне санитар при фельдшерском пункте положен. Оформлю тебя, жалованье получать будешь.

В конце концов Настя уговорила угнетенного потерей руки Федора. Оформила его санитаром, обучила обязанностям и очень обрадовалась, увидев, с каким пониманием он относится к травам и как точно разбирается в них. Он помогал ей как только мог, терпеливо и с пониманием относился к стонам и жалобам больных, а вскоре научился самостоятельно собирать травы и коренья и готовить отвары.

Некоторые травы трансильванец Игнатий собирал росными ночами. Настя строго следовала его указаниям, но по ночам одной на лугах ей было жутковато. Теперь они ходили с Федором вместе, и пугающая ночь стала таинственной, полной звуков, а потому по-своему прекрасной. И Настя любила эти прогулки.

Только во время одного из таких ночных сборов в селе раздался выстрел. Они не обратили на него особого внимания, но, когда вернулись в село, выяснилось, что убит председатель сельсовета. Кто убил, за что убил – ничего не было известно. Только дружно завыли бабы. В предчувствии, что ли.

Через день приехали чекисты во главе с товарищем Березайко. Окружили село, выгнали всех жителей на площадь перед церковью, но в фельдшерский пункт даже не заглянули.

– Кто убил?

– Да кто ж его знает? Нам то неизвестно.

– Неизвестно? – взревел Березайко. – Построить всех мужчин до двадцати отдельно! А баб с детишками – за церковную ограду. И – охрану, чтоб и не высовывались!

Построили мужчин, выгнали женщин с детьми за ограду.

– Не скажете, кто убил, лично расстреляю каждого седьмого мужика! Раз!.. Два!.. А ну, хлопцы, каждого седьмого вытолкайте из рядов и – к амбарной стенке!

Вытолкали из мужицкого строя каждого седьмого. Взвыли истошным воем бабы за оградой.

– Последний раз спрашиваю, кто убил председателя сельского совета? Не сознаетесь, пеняйте на себя.

Ничего, кроме воя да криков.

– На счет «три» открываю огонь. Раз!..

Замерев от ужаса, Настя и Федор слышали все через открытую в фельдшерском пункте форточку. Счет и – семь револьверных выстрелов. И ружейный залп в воздух, потому что бабы ринулись к воротам церковной ограды.

– Нам туда, Федор, туда. Там могут быть раненые. Я надену тебе на руку повязку с красным крестом, а сама возьму сумку.

Прибежали на площадь, стали в сторонке возле ограды. Охраняющий рыдающих женщин чекист отошел, что-то шепнул Березайко. Начальник нетерпеливо отмахнулся.

– Санитаров не трогать, пусть смотрят на беспощадность советской власти. И делают выводы.

Беспощадность была налицо – семь трупов у бревенчатой стены пожарного сарая. И – строй мужчин, пока еще не ставших жертвами беспощадности.

– Советская власть умеет постоять за себя, – вдруг начал речь Березайко. – Грош цена той власти, которая не способна защищаться. Она за бедного человека, что и вызывает дикую ярость у глубоко затаившихся врагов. И правильно партия указала нам на особое обострение классовой борьбы. Кулаки и подкулачники попрятали обрезы и готовы стрелять наших сторонников, коммунистов и сочувствующих нам. И мы обязаны вскрывать эти язвы, обязаны покарать их носителей со всей пролетарской жестокостью. Ваше молчание прикрывает наших врагов, вот почему мы вынуждены идти на самые крайние меры. Но вы молчите…

– Да не знаем мы! Не знаем! – дико выкрикнула какая-то женщина. – Да хоть всех постреляйте, не знаем!..

– Вот, – с удовлетворением сказал чекист. – Не знаете, значит, покрываете. Не могут в селе не знать, где затаился кулацкий недобиток.

Вновь громко завыли, закричали, зарыдали бабы.

– Не знаем!.. Не знаем мы!..

– Врете!.. – гаркнул Березайко. – Врете по сговору, а это значит, что все вы замешаны в убийстве нашего товарища, сельского коммуниста. И я буду бороться со всей беспощадностью. Отсчитать каждого пятого!..

Чекисты отсчитали и взашей вытолкали к амбарной стене каждого пятого из мужицкого строя. Там еще валялись трупы, и мужики шли осторожно, чтобы, упаси бог, не наступить на мертвеца.

И все бабы за оградой враз замолчали.

– В последний раз спрашиваю всех вас, кто убил председателя сельсовета? – расстегивая клапан кобуры, спросил Березайко. – При счете «три» открываю огонь.

Но все молчали. Тишина стояла над селом, даже малые детишки не плакали.

– Раз!.. – Пауза была длинной до мучительной бесконечности. – Два!..

– Стойте!.. – закричал вдруг Федор.

Бросился вперед, закрыл собою обреченных мужиков.

– В чем дело?

– Я убил этого… Председателя. Расстреляйте меня, только не надо никого больше.

– Ага! – с удовлетворением сказал Березайко, опуская наган. – Вот и славно, вот и все в порядке…

– Неправда! – крикнула Настя, кинувшись к главному чекисту. – Он не мог этого сделать, не мог! У него – алиби, мы вместе ночью травы собирали. Да и без руки он. Как он из обреза может…

– Ах, вы ночью по лугу гуляли?.. Цветики-цветочки…

– Мы травы собирали. Те самые, которыми я вашу единственную доченьку вылечила.

Опустил наган Березайко.

– Сначала следствие проведите…

– Отпустить всех, – вздохнув, сказал чекист. – Охрану вокруг села не снимать. Ко мне – следователя.

7

Отдельная, полностью укомплектованная и перевооруженная современным оружием дивизия комдива Николаева размещалась в удобных, еще царской постройки казармах. Время было голодным, но командиры получали усиленный паек, да и бойцы питались не в пример лучше, чем во многих регулярных частях. Казалось бы, тревожиться не было никаких причин, однако комдив нервничал, когда началось жесткое послевоенное сокращение армии.

Сокращали в первую очередь бывших царских офицеров, создавших саму Красную армию и обеспечивших победу этой армии в кровопролитной гражданской мясорубке. Конечно, боевые награды и комкор Александр Вересковский – он же Иван Колосов – должны сыграть свою роль, но два ранения могут дать повод медкомиссии списать его в резерв, и здесь ни ордена, ни заступничество комкора Ивана Колосова уже ничем не помогут.

– Да перестань ты дергаться! – с раздражением сказала Наталья. – Никто тебя не тронет. А если тронет, я немедленно позвоню в Цека, и тот, кто это сделал, тут же вылетит с работы. Ты что, забыл, что твоя жена – двадцатипятитысячница нашей партии?

В военном городке безраздельно правила Наталья. Организовала женский клуб, члены которого занимались с детьми в ее присутствии, а в ее отсутствие с наслаждением обсуждали проблемы «Кто? С кем? И когда именно?». Больше жен дивизионных командиров решительно ничего не интересовало. Наталья была настолько выше этой дамской нравственной почесухи, что то ли не замечала ее, то ли игнорировала. Она раздобыла в хозчасти дивизии тройку смирных лошадок и учила мальчишек и девчонок не только скакать на них, но и седлать, и кормить, и ухаживать. Она добилась разрешения приобрести несколько малокалиберных винтовок и устроила тир. А кроме этого, добровольцы из младших командиров занимались с ребятами строевой подготовкой и входившей в моду немецкой гимнастикой.

Когда Наташа появлялась в женском клубе, тут же начинались занятия хора, репетиции скетчей силами любителей, тренировки девочек в секции художественной гимнастики с обручами и лентами. Испуганные ее приходом дивизионные дамы немедленно забывали все сплетни и изо всех сил помогали своей командирше.

– Раз, два, три!.. Выше коленки, девочки!.. Начали…

А потом Наталья вдруг объявила мужу, что уезжает на несколько дней в Москву по срочному делу. Николаев никогда не вмешивался в бурную деятельность любимой женщины, а потому без лишних вопросов предложил оформить официальную командировку. Однако Наталья отказалась, сославшись на то, что ее отъезд не связан ни с какими надобностями дивизии. И уехала. А вернулась подлинным триумфатором, привезя с собой не только разрешение на установку в военном городке радиоточки, но и радиста с полным оборудованием.

Вскоре линию для радио протянули, установили целых два репродуктора, и жизнь стала громкой, звонкой и четко регулируемой. Передачи начинались в семь утра и без перерыва шли до десяти вечера. Транслировали не только столичную радиостанцию имени Коминтерна, но и местные новости, если они того заслуживали. Это тоже определялось письменным распоряжением Натальи.

А вот дома строгая командирша была иной, но об этом никто не должен был знать. Очень любила сына, постоянно возилась с ним, играла, рассказывала сказки, читала ему стихи. С удовольствием варила вкусные борщи и готовила не очень вкусные вторые блюда, поскольку у нее всегда что-нибудь подгорало.

Семья была мирной. Комдив Владимир Николаев никогда не позволял себе делать жене замечания даже за пережаренные котлеты, а Наталья не только любила, но и уважала своего мужа.

Впрочем, это не мешало ей порою вдруг срываться, выплескивая мужу в лицо скопившееся раздражение. Этим странным способом она боролась с несоответствующей ее идеалу командира дивизии слабостью, которую подозревала в нем.

– Извини, но ты непозволительно интеллигентен для красного командира и коммуниста!

– Непозволительно интеллигентным быть невозможно, Наташенька. Можно быть только непозволительно неинтеллигентным.

– Нельзя выделяться из общей массы, Владимир. В большинстве это – вчерашние крестьяне, они умеют таить обиды и когда-нибудь ты почувствуешь тяжесть этих обид!

– Предлагаешь мне изображать неинтеллигента? Сквернословить, пить водку стаканами, не пропускать ни одной женщины, не обсудив ее стати вслух, и орать на всех, кто ниже тебя по званию?

– Это отлично делает Александр. Поучись.

– Александра нет. Есть бывший унтер Иван Колосов.

– Знаешь, чего я боюсь? – вдруг тихо сказала Наталья. – Я боюсь, что этому мужицкому большинству скоро надоест вся русская интеллигенция разом. И гражданская, и военная. И тогда начнут стричь всех под одну гребенку. А при этом способе стрижки срезают те колоски, которые привыкли высовываться от роду своего.

– Это не причина, чтобы перестать быть колоском.

Затрещал телефон. Николаев взял трубку.

– Комдив. Слушаю вас… – помолчал. – Есть.

Передал трубку Наталье.

– Наталья Николаева…

– Товарищ Наташа? – в трубке зарокотал баритон. – Вы проводили операцию по ликвидации в Оскольском уезде?

– Так точно.

– Срочно выезжайте в Оскол. Там получите дальнейшие указания. Желаю успеха.

И трубка загудела частыми гудками. Наталья положила ее на рычаг, растерянно глянула на мужа.

– Кажется, там что-то стряслось, – сказала она. – Я срочно выезжаю в Оскол.

8

С прибытием в Оскол поезд запоздал, почему Наталья пошла сразу в гостиницу, где и сняла номер. Однако чувство дисциплины было в ней заложено с детства, и она решила известить канцелярию указанного ей учреждения, что прибыла с опозданием, но завтра придет к началу рабочего дня. Позвонив от администратора – в номере телефона не было, Наталья неспешно занялась разбором своего багажа, когда неожиданно постучали в дверь.

– Прошу! – крикнула она.

И вошел Павел.

– Господи, – вздохнула Наталья. – Опять – ты.

Обняла, поцеловала, отстранилась неожиданно. И без улыбки посмотрела прямо в глаза.

– Признайся, ты меня вызвал?

– Я. – Павел улыбнулся. – Соскучился.

– Где отец?

– Он числится за Москвой.

– Но он жив?

Павел пожал плечами.

– Выясню.

– А мама умерла, – вздохнула Наталья. – Они с отцом были единым целым. Теперь такой любви уже нет.

– Давай к делу, сестра, – сказал Павел. – Ты отвечала за коллективизацию в этой округе? Ты. А тебе известно, что в селе Семеновка два колхоза?

– Откуда же два? Я помогла организовать один.

– А теперь – два.

– Может быть, это естественно? Южные села большие.

– Мне известно, что второй колхоз создало кулачье с подкулачниками. И что они прибирают к рукам соседние земли. За самогон, за деньги, за старые долги. У меня там – свои люди. Они докладывают письменно. – Он похлопал по полевой сумке. – Здесь – имена наиболее зубастых хищников. Вот мы с тобой вдвоем и пойдем искоренять.

– Какое страшное слово… – вздохнула Наталья.

– Слово правильное. Собирайся.

– Искоренять? – невесело усмехнулась Наталья.

– Искоренять остатки твоей интеллигентности.

Выехали искоренять. Правда, неизвестно, что именно. То ли несовершенство поголовной коллективизации, то ли остатки интеллигентской слякоти. На трех пролетках со следователем и двумя исполнителями в кожанках и огромном мягком «руссо-балте». Наталье казалось, что это уже было в ее жизни, было… И поэтому она молчала. Да и Павел молча курил всю дорогу.

Въехали в центр большого села, где на площади возле церкви уже столпился народ. Наталья не успела удивиться, сообразив, что Павел послал вперед вестового с соответствующим распоряжением.

– Тебя отвезут в первый колхоз, – сказал Павел. – Объясни им ситуацию ярко и красочно.

– Какую ситуацию?..

Но Павел не ответил. Вылез из машины и махнул рукой шоферу. Машина тронулась, свернула на пыльную улицу и поехала вниз, к мосту через речку. Переехала ее и оказалась во второй, заречной половине села, где была своя церковь – неказистая, деревянная – и своя немощеная площадь перед нею, на которой собралось много народу, в основном женщины.

Наталью встретил бабий бестолковый крик, в котором утопал смысл самого гнева. Однако она была опытным оратором. Не пытаясь никого перекричать, взобралась на тент машины, кое-как выпрямилась в полный рост и, достав револьвер, пальнула поверх платков.

И бабы враз озадаченно примолкли. Не давая им опомниться и вновь заорать каждая – свое, Наталья громко, а главное – четко выкрикнула:

– Беру слово! Слушать всем!..

Уж что-что, а говорить с возбужденной толпой Наталья умела. Резко, как команды, выкрикивала короткие фразы, никогда не разъясняя их смысла. И получался рубленый на лозунги текст, в котором даже полуграмотным крестьянам разобраться было невозможно. И непонятные лозунги кирпичами ложились в память, строя фундамент того, что под конец провозгласила Наталья:

– Да здравствует родная советская власть!..

И женская толпа с искренним восторгом подхватила:

– Ура-а!..

– Тот колхоз, который спаивает ваших мужей, незаконный. Представители советской власти сейчас разбираются, кто и с какой целью его организовал. Справедливость восторжествует, можете не сомневаться. Для защиты ваших интересов у советской власти хватит и сил, и средств, чтобы навести порядок. Идите по домам, кормите детей, а когда все будет сделано, я лично приду к вам, и мы снова соберемся на митинг.

– Может, молочка зайдешь попить, дорогой товарищ женщина? – крикнула какая-то баба.

– Это с удовольствием, – улыбнулась Наталья. – Горло пересохло вас в чувство приводить.

Засмеялись бабы, обступили ее со всех сторон и неторопливо повели от двора до двора, везде требуя откушать молочка из крынки. И Наталья не отказывалась, понимая, как важно сейчас окончательно закрепить достигнутое.

Так бы оно и случилось, если бы их веселую команду не нагнал косматый и очень рассерженный мужик.

– А чегой-то через мост вооруженный в коже не пускает? – сердито закричал он. – Я в кабак наладился, а он «назад!» кричит. Не велено, дескать, никого из нашего краю выпускать.

– Значит, обождать надо, – как можно спокойнее сказала Наталья, тоже весьма встревоженная неожиданным распоряжением Павла.

– Да ко мне кум приехал, а у меня – ни глотка! – продолжал громогласно возмущаться мужик. – А кабак вот-вот закроют. Солнце сядет, и закроют его. Ну и чем мне кума угощать? Избяным квасом?..

Он вопил на всю улицу, и у плетней уже начали появляться заинтересованные мужики.

– Издеваются над простым народом!.. – орал обиженный. – Уж и кума по-людски встретить нельзя!..

– Да что ж это творится такое? – загомонили мужики у плетней. – Все позапрещали, и в кабак по их дозволению…

– А мы сейчас спросим этого, который в кабак не пускает, – с глухой угрозой сказал кто-то от плетня.

Наталья поняла, что еще минута-другая, и эти возмущенные мужики пойдут с кольями пробиваться через мост. Это была пока еще тлеющая искорка восстания, но меры требовалось принимать немедленно.

– Это неразумное решение, – сказала она. – Ждите здесь, я распоряжусь, чтобы всех беспрепятственно пропускали…

И тотчас же пошла, не дав мужикам времени предложить свою помощь с кольями наперевес. Бегом спустилась к мосту, на котором стояли уже двое чекистов из отряда Павла.

– В чем дело, товарищи? Почему через мост не пускаете?

– А ты, товарищ, прислушайся, – сказал один из них.

Наталья замерла. Глухой далекий вой донесся до нее из гористой части села. Бабы ревели, как по покойнику.

– Что это?

– Выселение.

– Куда выселение?

– Сходи к товарищу начальнику, сама спросишь.

– Никого через мост не пускать.

– Затем и поставлены.

– Строго!..

– Есть строго!

Забыв про машину, Наталья, задыхаясь, бежала в гору. И чем выше она поднималась, тем больше сплошной вой распадался на детские крики, вопли женщин и возмущенные выкрики мужчин. Общий вой распадался, но оставался единым сигналом великого бедствия.

Уже потеряв дыхание, она из последних сил вбежала на мощеную площадь перед каменной церковью верхней части села. На площади стояли обычные крестьянские телеги, в которые под конвоем чекистов грузились крестьяне. Женщины и дети, а мужчины стояли чуть в стороне под охраной. С плачем бабы с узлами и малыми детьми залезали на телеги, за ними чекисты выводили детей постарше. Они тоже были с узелками и тоже грузились в телеги. Девочки плакали, но парнишки молчали, крепко стиснув зубы.

На церковной паперти со скучающим видом стоял Павел. Операция была для него настолько обычной, что не требовалось никаких указаний. Его люди знали, для чего они сюда прибыли. Действовали четко, быстро и отлаженно.

Наталья бросилась к брату. Ей не хватало воздуха, и она только смогла проговорить:

– Ты… Ты…

– Я, Наташка, исполняю приказ.

– Есть решение… Решение Цека…

– И есть распоряжение моего начальства. Подошло время срочно строить зоны. Ну, ограждение, бараки, кухни. А для этого нужен лес. Вот эти мужики и будут его валить.

– Но… Но женщины, дети…

– А женщин – в Казахстан. Там тоже надо строить, но из саманного кирпича. Они с детьми едут, палатные городки уже подготовлены, а подростков решено в детскую колонию.

– Зачем же их разлучать, Павел?

– Затем, что запомнят.

– Я… Я напишу в Цека.

– Ох, Наташка, не будь дурой. Мы ведь и реализуем постановление Цека, поняла? Ожидается большая чистка, а тюрьмы переполнены.

– Этого не может быть, не может… – Наталья залепетала неубедительно, по-женски, когда эмоции становятся единственным аргументом. – Такого постановления не может быть, не может. Я бы знала о нем.

– Ты что же, член Цека? – усмехнулся Павел.

– Нет, но я – двадцатипятитысячница, меня знают, я организовывала этот колхоз, меня специально вызвали сюда…

– Где я тебя и встретил, – перебил Павел. – В эпоху обострения классовой борьбы у каждого – свое оружие, сестричка. У тебя – слова, у меня – наган.

Он вдруг замолчал, странно посмотрел на Наталью.

– Мужа любишь? Он хороший мужик, смелый. Уговори его перевестись куда-нибудь подальше.

– Зачем? – насторожилась Наталья.

– Например, на Дальний Восток.

– Он – командир особой дивизии. В ней собраны лучшие кадры, она вооружена современнейшим оружием…

– Делай, что говорят, и забудь, кто говорил. Пожалуйста, уговори Владимира. Чего бы это ни стоило.

– Но я не понимаю…

– Поймешь, когда будет поздно. Вот чего я боюсь, Наташка. Это – очень серьезно. Очень. А сейчас – уезжай. Я пошлю за машиной, она отвезет тебя, куда скажешь.

– Но…

– Пока наганы не заговорили. По Маяковскому. «Ваше слово, товарищ маузер». Ребята, машину перегоните с той стороны села.