Шагай вперед, смелее топай,
Да после нас – хоть два потопа!
Колеса отрицания отрицания катились по Советскому Союзу, множество мелких колесиков, потому что каждая республика, каждая область, каждый район стремились заслужить одобрение властей дикой самостоятельностью.
А многочисленные комиссии тем временем продолжали свою деятельность. В том числе и комиссия по розыску таинственного особо уполномоченного ЧК Павла Берестова. Без всякого, правда, успеха.
Но уже готовилась новая гекатомба. На сей раз облаченная в командную форму начальствующего состава. Вопрос был предрешен, но от видимости хоть какого-то суда отказаться так и не решились. Хотя бы для общественности, если не своей собственной, то – иностранной. Так, для порядка.
Лубянка занялась поисками любых компрометирующих материалов на высшее руководство армией. Создали еще одну комиссию, но ей искать было куда проще. По списку высшего командного состава.
И по этому списку комиссия очень быстро вышла на комдива Владимира Николаева. Однако он служил на Дальнем Востоке, который приказано было пока не трогать: японцы рядом. Но супруга этого Николаева Наталья Николаева числилась в лагере. И туда немедленно выехал следователь Лубянки.
Допрос, к огорчению следователя, ничего не дал: супруга комдива рассказывала о его преданности, доблести и орденах. Но следователь был настойчив, выяснил, что девичья фамилия заключенной Вересковская и что из всей родни она общается только с младшим братом Павлом. Он ей написал письмо, подписанное Павлом Берестовым, сообщил, что служит в органах, и обещал посодействовать ее освобождению по своим каналам. Правда, обратного адреса на письме не было, но Наталья полагала, что Павел как человек общительный вполне мог переписываться с кем-либо из Вересковки.
Это ничего не давало для раскручивания «дела» против комдива Владимира Николаева, зато чуть прояснило ситуацию для следователей из комиссии по розыску особо уполномоченного Павла Берестова. И тут же опытнейшие следопыты с Лубянки были направлены в Вересковку.
Только никакого села там не оказалось. Возможно, специалисты по розыску и умели брать след, но как раз следа-то там и не было. И села-то с этим названием там отродясь не существовало (Наталья называла так Хлопово по детской привычке), да и город разросся, поглотив соседние деревни.
Доложили по команде, оттуда сведения поступили в другую команду, которая, поковырявшись в бумагах, разыскала сосланную на три года заведующую фельдшерским пунктом Анастасию Вересковскую. Это был слабый отпечаток утерянного следа, но в лагерь, где она содержалась, все же выехал некий работник органов.
Представившись и успокоив несколько растерянную Настю, он сказал:
– Я потревожил вас с единственной целью уточнить состав вашей семьи. Точнее – семьи Вересковских. Мы намерены учесть потери перед переписью населения. Чисто статистические данные.
– У нас была большая семья. – Настя вздохнула. – Два брата, три сестры, отец с матерью. Из сестер, кажется, я осталась одна. Мама умерла, отец, вероятно, тоже. А братья… Про старшего, Александра, ничего не знаю, а младший – Павел, мне несколько раз писал. Правда, в первом письме он подписался Павлом Берестовым, сказав, что это – служебный псевдоним. Но это, как он выразился, для служебного пользования, он по-прежнему считает себя Вересковским.
Этот разговор ничего не дал для «дела о комдиве Николаеве», но комиссии по поискам особо уполномоченного Берестова придал известный импульс для продолжения работы.
И вновь завертелась обильная секретная переписка. Снова и снова всплывали географические точки активной деятельности особо уполномоченного Берестова. Станция Просечная, телеграммы по различным адресам, в том числе и в городок Заборна. Именно там при взрыве моста, отважно осуществленного неким Иваном Колосовым, и был уничтожен бандитский бронепоезд.
И в конце концов старательные следопыты вышли на телеграфиста, который под угрозой браунинга передал телеграмму, чтобы этот бронепоезд попытались задержать именно на Просечной. Телеграфист оказался настолько перепуганным этим требованием, что хорошо запомнил лицо человека, угрожавшего ему пистолетом.
Далее члены комиссии занялись самой станцией Просечная. И начальник охраны станции с удовольствием поведал о бое с бронепоездом и отказе соседнего отряда в помощи. А потом – и о Павле Берестове, под командой которого он оказал содействие особо уполномоченному в наказании командования сводного полка и остался его другом.
– Письмо написал, – с гордостью поведал он. – В Крым приглашает. У его жены в Гурзуфе – собственный дом.
Дальнейшее было делом техники. Через неделю крымские чекисты доставили в Москву Павла Берестова.
Дело о самозванце рассматривала специальная коллегия Наркомата внутренних дел. Павел держался не только спокойно и с достоинством, но даже и с некоторым вызовом.
– На юге России не было ни одного чекиста, и в этом причина, почему я рискнул присвоить себе это высокое звание. Не будь его у меня, и бандитский бронепоезд, и Тамбовское восстание принесли бы нашей стране куда больше горя и несчастья. Я уже не говорю о борьбе с кулачеством…
Коллегия при одном воздержавшемся приняла окончательное решение. Осудив, как непозволительное деяние, самовольное принятие решений под прикрытием присвоенного самому себе высокого звания особо уполномоченного, она постановила признать его действия обоснованными, исходя из сложившейся на юге страны обстановки. Исходя из этого, коллегия решила объявить Павлу Берестову благодарность, присвоить командирское звание, а награды, выданные самим товарищем Дзержинским, – Почетный знак и именной маузер, – считать наградами вполне им заслуженными.
Однако при этом коллегия направила его начальником закрытого лагеря НКВД в Архангельской области.
Вряд ли Павел отделался бы столь легко, если бы не уже запланированная акция сверху. Акция предусматривала создание нескольких концлагерей специального назначения, и для начала решили воссоздать бывший лагерь уничтожения белых офицеров, уже полуразрушенный к тому времени, поскольку офицеры были поголовно расстреляны. И лучшую кандидатуру, чем Павел Берестов, трудно было найти. Он был обязан самому НКВД за сохранение жизни, получение легального звания командира-чекиста, а значит, будет работать, чтобы оправдать этот неожиданный подарок.
– От вас требуется не просто восстановить лагерь, но и усилить его. Двойной ряд колючей проволоки, вышки через каждые пятьдесят метров, ров вокруг всего лагеря с единственным подъемным мостом. Подземные карцеры с одиночными бетонными камерами.
Готовилась гигантская по своему размаху акция по разгрому Красной армии.
Павел понимал, что его спасли от концлагеря, если не расстрела, только какие-то планы завтрашнего дня. Планы, заключительная часть которых поручена ему, самозванному особо уполномоченному, только потому, что он во имя спасения собственной шкуры будет исполнять все приказы и распоряжения без размышлений, а уж тем паче разговоров. Но все же спросил:
– Как расплачиваться с рабочими?
– Тебя, товарищ Берестов, проводят в седьмой кабинет.
Провели. В кабинете ожидало трое мужчин: лейтенант в форме НКВД и двое гражданских средних лет. Один – с усами под Сталина – полнеющий здоровяк с синими глазами, второй – худощавый и в очках на длинном носу.
– Твои помощники, – сказал лейтенант. – Савченко Степан Васильевич, твой заместитель по хозяйственной части. Второй – Захаров Алексей Савельевич – инженер. Специалист по обустройству спецобъектов.
– А ты?
– Я – лейтенант Сергей Воробьев – командир роты охраны.
– Ну а как с рабочими?
– Прорабы и бригадиры – из бывших контриков, – пояснил заместитель по хозяйственной части. – А рабочая сила – заключенные с хорошим поведением. Так что насчет этого не беспокойся, товарищ начальник.
– Так их же кормить надо…
– Повара уже на месте, – улыбнулся лейтенант Воробьев. – Муж с женой. Срок за хищения почти отсидели, теперь за нами числиться будут.
– А продукты? – Павел не столько хотел знать все подробности, сколько показать свою хозяйскую предусмотрительность.
– Туда железнодорожная ветка проложена. Там пленное офицерье сидело, а их много было, сам понимаешь. Наиболее опасных расстреляли согласно спискам, остальных переправили на Соловки.
– Значит, надо брать билеты на ближайший поезд.
– У нас специальный состав, – сказал Савченко. – Пассажирский вагон с питанием, три платформы с колючей проволокой, две – с оборудованием и инструментом и вагон с охраной.
Выехали на следующий день. Павел пришел в купе Алексея Савельевича, поднаторевшего на строительствах лагерей разного назначения, и попросил ознакомить его с проектом восстановления бывшего концлагеря.
– Там вопрос не в восстановлении прежней зоны, а в реконструкции ее в зону особо строгого режима. Отсюда прежде всего задача всемерного укрепления старого лагеря…
Далее он повторил то, что Павлу говорили в Москве. Но он все равно слушал с огромным интересом. Стать начальником такого лагеря – свидетельство особого внимания московского начальства. Он был жесток от природы, и для него отличиться прежде всего означало проявлять жестокость. Твердость и жестокость…
– Распорядитесь вырыть глубокий ров между заборами из колючей проволоки вокруг всего лагеря. И только одни ворота с подъемным мостом через ров…
– Там – слабый грунт. Ров оплывет.
– Это – ваша проблема. Укрепите бревнами, залейте бетоном…
– Понял вас, товарищ начальник. Понял. Мышь не проскочит, не берите в голову…
Ехали долго, отстаиваясь на разъездах на однопутной колее. Пили водку, играли в карты, рассказывали анекдоты, травили байки. И все – смачно, с матерщиной и гоготом. Павел слушал внимательно, громко смеялся, надеясь хоть по их намекам понять, для кого предназначался этот особо укрепленный концлагерь со сворой натасканных на людей собак. Но спрашивать ни о чем не решался. Он уже постиг законы молчания этого ведомства страха.
Наконец добрались. Глушь, граница тайги с тундрой, гнус, болота, сырость, даже летом пронизывающая до костей.
– Здесь и расстреливать не надо было, – вздохнул Степан Васильевич. – Дохли как мухи.
– В первую очередь, я полагаю, отремонтировать бараки для… – начал было Алексей Савельевич.
– В первую очередь – колючую проволоку в два ряда, – прервал Павел. – Потом – дом для руководства и бараки. Работать всем, невзирая на должности, в две полных смены.
– Не слабо… – усмехнулся лейтенант Воробьев.
– Не слабо, – за Павла ответил Савченко. – Но правильно. А то пока заключенных пригонят, тут окончательно все развалится.
– Не только, – добавил особо уполномоченный Берестов. – Арестанты разбегутся. Кругом – леса, а летом русский человек в лесу – как дома. И поест, и укроется, и переночует. В этих дебрях их и с собаками не найдешь.
Работали до седьмого пота всем составом, кроме поваров. Только поставили столбы, натянули колючую проволоку, начали ставить вышки, как прибыл первый эшелон с заключенной интеллигенцией.
– Кормить арестантов по норме, – предупредил Павел. – Если обнаружу недостачу продуктов, пойдете на арестантские работы.
Присланной интеллигенции дали сутки отдохнуть, а потом начались их четырнадцатичасовые рабочие дни. Эти работы контролировались Алексеем Савельевичем, и Павел ему полностью доверял. Он и лично следил за работами, подписывал многочисленные справки да ведомости, по окончании работ проводил совещания с руководящим составом.
И постепенно, не ставя перед собою особой задачи, знакомился с заключенными, присланными на стройку. А вечером его однажды потянуло написать Настеньке письмо.
Адреса он не знал. А потому со свойственной ему бесцеремонностью запросил ее местонахождение в НКВД. Под предлогом проверки своих подопечных.
Как уж ее нашли, одному ведомству известно. Может быть, там решили, что начальнику колонии особого режима это чрезвычайно важно по каким-то своим соображениям. Пришло официальное уведомление, что его сестра Настасья Вересковская заключена в лагерь на три года с правом занимать должность заведующей фельдшерским пунктом. Она вышла замуж и теперь значится под фамилией Игнатьева.
Павел тут же написал ей письмо, а затем и запрос в собственное ведомство с просьбой откомандировать в его распоряжение фельдшера Игнатьеву со всем ее персоналом, поскольку у него на важнейшей секретной стройке болеют рабочие, а медицинской помощи никакой нет.
Через месяц приехала Настя с мужем Федором, санитаром с протезом вместо правой руки. И с Игнатием Трансильванцем, который числился ее заместителем по лечению травами.
В мае тридцать восьмого и грянуло то, ради чего так старался особо уполномоченный Павел Берестов. В газете «Правда» было опубликовано сообщение ТАСС о раскрытии военного заговора против советского народа и лично против товарища Сталина. И мгновенно, точно по мановению волшебной палочки, по всей стране начались многочисленные демонстрации трудящихся и митинги. Еще до всякого следствия, а уж тем более решения суда как демонстрирующие, так и митингующие требовали одного:
– Смерть!..
Еще вчера они поклонялись своей рабоче-крестьянской Красной армии и боготворили ее вождей, героев Гражданской войны. А теперь неистово кричали хором и в розницу:
– Смерть!..
А со всех стен и заборов глядели торопливо намалеванные плакаты:
«ЕЖОВЫЕ РУКАВИЦЫ». «СМЕРТЬ ШПИОНАМ!»
И во всю мощь гремело радио:
– …Кровавые наймиты империализма свили змеиные гнезда в самом сердце нашей родной Красной армии… Наши отважные чекисты схватили за руки двурушников в форме Красной армии… Изверги в военной форме планировали убийство товарища Сталина и расчленение всего Советского Союза…
«Офицерский лагерь смерти, – усмехнулся про себя Павел. – Так вот что я строю с бетонным рвом и двойной колючкой… Полное отрицание, как любила выражаться товарищ Анна…»
Первые заключенные военные прибыли очень скоро: Павел еще не успел достроить обзорные башни вдоль периметра лагеря. Не только растерянные и перепуганные, но и в большинстве без сапог, которые силой отобрала конвойная команда. Это настолько возмутило Павла, что он категорически отказался принимать этап, пока арестованным не вернут сапоги.
– В Москву назад повезешь, понял?.. – орал он в лицо младшему лейтенанту, начальнику этапа. – У меня – прямое подчинение самому наркому! И я немедленно доложу ему по телеграфу, в каком виде ты доставил мне команду. До Москвы не успеешь доехать…
– Да ведь мои хлопцы… – неуверенно залопотал тот.
– Всем разуться! – закричал младший лейтенант. – Немедленно вернуть обувку по принадлежности!
Несмотря на наспех споротые нарукавные шевроны и петлицы, Павел не сомневался: перед ним представители высшего командного состава Красной армии, которых почему-то не расстреляли. Зато увезли медленно умирать в концентрационный лагерь на границе тайги и тундры.
– День на отдых после марша, – сказал он. – Завтра с пяти утра приступаете к работе. Работа – четырнадцать часов с получасовым перерывом на обед. Все. Увести в барак, усиленная охрана.
На следующее утро еще до построения на работы к Павлу, стоявшему в стороне, подошел бородатый арестант в диагоналевой форме без знаков отличия. Сняв фуражку и по-офицерски щелкнув каблуками, громко, как положено, обратился:
– Заключенный Колосов. Разрешите вопрос, гражданин начальник!
– Слушаю вас.
Арестованный Колосов вдруг замолчал, и Павел заметил, как он оглянулся, нет ли кого поблизости. И спросил:
– Секрет?
– Секрет, – тихо подтвердил Колосов. – Если я побреюсь, секретом быть перестанет.
– Я кого-то узнаю?
– А кто тебе тир строил для стрельбы из монтекристо, Павлик?
– Александр?.. – еле слышно выговорил пораженный Павел. – Ты?.. Почему – красный генерал? Почему – Колосов?
– Ну, не мог же я стать красным генералом по фамилии Вересковский? Гражданская война, брат.
– Здесь – лагерь уничтожения, Саша.
– Знаю, – спокойно сказал Александр. – Дай мне два дня оглядеться, Павлик. Потом сделай так, как я скажу.
– Попробую…
– Не попробуешь, а исполнишь. Все, как скажу. Вересковские не сдаются, брат мой по крови.
– Вересковские не сдаются, – повторил Павел. – Здесь Настя.
– А Татьяна чем у тебя заведует?
– Татьяна сгинула. И концов так никто и не нашел. А Наташа в лагере умерла.
– Ладно, хоть трое живыми остались. – Александр вздохнул. – Настеньку повидать разрешишь, гражданин начальник?
– Ну, о чем спрашиваешь?
– И на том спасибо.
И громко добавил:
– Разрешите идти, гражданин начальник?
– Идите.
В этот день Александр после бани не стал отдыхать, как остальные. Неторопливо обошел лагерь, настороженно и внимательно осмотрев все что мог, и только после этого зашел в фельдшерский пункт.
Настя до слез обрадовалась появлению старшего брата, которого считала давно погибшим. Накрыла стол всем, что только нашлось в доме, и даже налила полстакана спирта. Александр тоже был очень взволнован, расспрашивал о ее одиссее, обнял ее мужа.
– Исчезли Вересковские, Настенька, – сказал он. – Ты – Игнатьева, Павел – Берестов, я – Колосов. Исчезла наша фамилия…
Расставаясь, Александр попросил дать ему резиновую трубку.
– Побольше и подлиннее.
– Зачем тебе, Саша?
– Не спрашивай. Легче будет на допросах.
Не спросила, хотя и не очень поняла. Александр старательно спрятал трубку, расцеловался с сестрой, обнял трансильванца, крепко пожал руку Федору и ушел. И больше не появлялся. А Настю потом и впрямь допрашивали.
На следующий день Александр одним из первых явился на перекличку и развод по работам и сразу же подошел к Павлу.
– Разрешите обратиться, гражданин начальник!
– Слушаю.
– Прошу назначить на строительство надзорных вышек, гражданин начальник. Я – плотник, дело знакомое.
– Передайте бригадиру, что я не возражаю.
– Тогда, если позволите, еще одна маленькая просьба. Мне в хромовых сапогах да и в форме из диагонали трудновато будет там с бревна на бревно перебираться. Хотелось бы попроще чего-нибудь.
– Скажите бригадиру, чтобы он заменил ваше генеральское одеяние на что-нибудь рабочее.
– Благодарю, гражданин начальник! Разрешите идти?
– Что ты задумал, Александр? – тихо спросил Павел.
– Замаливать свои грехи работой на благо мирового пролетариата.
– Ну, иди, – с досадой сказал Павел. – Замаливай.
Александр получил грязную рабочую одежду, корявые, но по крайней мере целые сапоги и одним из первых полез на вышку, сунув топор за ремень. Павел настороженно проводил его взглядом, убедился, что брат включился в работу, и занялся своими делами.
От рабочей суеты его оторвал крик:
– Плотник с вышки сорвался!
Павел глянул, успел заметить, что Александр летит в воду, так и не выпустив топора из рук, крикнул:
– Конвой, вытащить!
Никто уже не работал. Заключенные столпились вдоль внутренней колючей проволоки, отгораживающей канал, охрана спустила на воду две лодки, в которых кроме гребцов сидели охранники с баграми, шум стоял невероятный. Молчал только Павел.
«Неужели и вправду сорвался? – растерянно думал он. – Он же плавать меня учил, он как выдра в воде…»
Любовь к старшему брату боролась в нем с ответственностью начальника лагеря. Если тела не найдут, его ждут крупные неприятности. А если найдут, значит, он потерял любимого брата…
Александр и вправду отлично плавал и нырял. Еще вчера, разглядывая канал, он увидел узкую протоку. Устье реки, водой которой и заполняли канал. Конечно, она была перегорожена колючей сеткой, чтобы кто-либо из заключенных не вздумал этим устьем воспользоваться, но у него имелась полая резиновая трубка, которую он вчера выпросил в фельдшерском пункте. Это давало шанс, которым грех было не воспользоваться.
Еще барахтаясь на бетонном дне, он сунул топор за ремень и под водой поплыл к сетке в углу рва. Добравшись до нее, он осторожно высунул конец шланга наружу, кое-как прикрепил его к колючке, позволил себе немного отдышаться и нырнул опять.
Он хорошо видел под водой: бетонный канал еще не накопил мути и был совершенно прозрачен. Как он и предполагал, сетка не крепилась к дну канала, свисала свободно. Александр приподнял ее от дна, пролез под нею в русло болотной речушки, подышал про запас и, оторвав трубку от колючей проволоки, поплыл вдоль самого дна. Вскоре начались тростниковые заросли, он забился в них, отдышался и стал сквозь тростники пробираться вверх по речке.
Вскоре послышался шум самолета. Александр тут же с головой укрылся под воду, дыша через трубку. Несколько раз «кукурузник» пролетал над ним, но бывалый офицер не шевелился, чтобы не дрогнули верхушки тростника. А начал двигаться только тогда, когда гул самолета затих, да и самого самолета нигде не было видно.
Передвигался по тростниковым зарослям осторожно, стараясь, чтобы не очень колыхались вершинки. Нашел песчаную отмель, снял с себя все вплоть до белья, отжал воду сколько мог и разложил одежду на песке для просушки. А сам голым опять забрался в тростники.
Комары жрали немилосердно. Александр отбивался от них веничком из вершинок тростника и думал.
По туповатой логике чекистов – а он полагал ее таковою, беглец должен был попытаться уйти в лесотундру, чтобы в конце концов спрятаться в тайге. Значит, он должен идти в сторону прямо противоположную. То есть на запад. Минуя села и города, пересекая реки, железные и шоссейные дороги, но забирая все время чуть на север. К Мурманску.
Очень опасно и очень далеко. Сил хватит, если будет еда. Значит, сейчас, пока станут шуровать в лесотундре, надо озаботиться каким-либо провиантом.
А он – под ногами. К черту брезгливость, когда все помыслы, как бы поскорее дойти. Родина прокормит, она же – дом твой родной…
Шел, ни о чем не думая. Даже Аничку гнал из воспоминаний. Он шел не ради собственного спасения, он шел ради того, чтобы дойти и рассказать миру, какой террор развязал Сталин.
Аничка, окончив Смоленский педагогический институт, преподавала немецкий язык в средней школе. Школа располагалась совсем близко от дома, и она успевала приготовить завтрак и обед еще до школы. Только вот гости более не появлялись, видно, размели их события, с каждым месяцем казавшиеся все страшнее. Так что Платону Несторовичу Голубкову вечерами приходилось философствовать в одиночестве.
А Аничка думала о любимом. Ее герое, ее единственном и неповторимом Александре Вересковском.
Сначала он писал ей регулярно, обещал забрать к себе. Потом – все реже и реже, но все же писал, и она ждала. Потом… Потом начался разгром Красной армии, и Аничка поняла, что Александр ей уже никогда не напишет, потому что боится за нее. И с ужасом ждала ареста как законная жена изменника родины. Собрала чемоданчик с бельем и теплой одеждой, два шерстяных платка взяла, кое-что из еды на первые дни. Сухари, кусок сала, сахару. И стала ждать.
И – дождалась. Приехали на сей раз, правда, не в четыре утра, заповеданных товарищем Дзержинским, а уже в сумерках. Машина, пророкотав, осветила вдруг окна яркими фарами, но сразу же потушила их. И застучали в дверь.
– Открой, Аничка, – невозмутимо сказал Платон Несторович. – Стучат, кажется.
Анна открыла, загнав ужас куда-то в глубины души. Вошли двое в форме, а с ними – худощавый гражданский в очках на тощем носу. И – по виду – перепуганный куда больше, чем Аничка.
– Гражданин Голубков Платон Несторович? – спросил, видимо, старший из тройки.
– Пора? – спокойно осведомился патологоанатом. – Не тот ты чемоданчик собирала, Аничка.
– Собери отцу вещи, – сказал второй в форме. – Мы бы твоего отца за длинный язык и раньше упекли куда следует, да специалиста на его место не было. А нам без таких специалистов, сама понимаешь. А теперь вот, нашелся, стало быть. Кирпичников Владимир Петрович.
Он неторопливо болтал, пока Аничка собирала отцовские вещи, выбросив свои из чемоданчика. А найденный заботливым НКВД новый патологоанатом стоял молча, понурив голову.
– Копаетесь, копаетесь!.. – строго заметил старший.
Аничка молча передала отцу собранный чемоданчик. Платон Несторович обнял дочь, крепко прижал к груди.
– Не лей слез понапрасну, – сказал он. – Будешь умницей, глядишь, и увидимся еще. Обещаешь?
– Обещаю, – еле слышно шепнула Аничка, боясь, что слезы вот-вот хлынут рекой.
– Ну и славно. Держись, Аничка моя…
И, не оглядываясь, пошел к выходу. Старший молча проследовал за ним, а разговорчивый второй сказал:
– Квартира у тебя казенная, товарищ Аничка. Ну, как вы тут делить ее будете, дело не мое. Лучше всего – по совести.
И вышел.
– Мне съехать? – тихо спросила Аничка Владимира Петровича Кирпичникова.
– Видимо, придется, – смущенно вздохнул он. – Это теперь – место моей работы, а у меня – семья. Так что, извините, бога ради.
– Ничего страшного. – Аничка из последних сил улыбнулась. – Сниму комнату где-нибудь на Покровке. Я – учительница. Преподаю немецкий язык в здешней школе.
– Ну, это проще. – Владимир Петрович тоже улыбнулся. – У меня есть домик на спуске с Покровки. Маленький участок, зато три груши. Это недалеко отсюда. Платы я с вас никакой не спрошу, а вот участок подарить не смогу. Вам придется выплатить за него, но – в рассрочку, по самым льготным условиям и необязательно каждый месяц.
– Спасибо вам, Владимир Петрович. – Аничка улыбнулась уже от души. – Чур, груши – пополам.
– Я там вырос, в этом домике, – сказал Кирпичников. – И перевоз вам ничего не будет стоить, потому что все ломовые – мои друзья с детства и погрузят, и перевезут бесплатно… Так что берите всю мебель.
– Спасибо, но…
– Не всю, извините. Вся не влезет, домик маленький. Я вам сначала покажу его, и вы сами решите, что там может разместиться.
На следующий день они пошли к домику на Покровской горе, где жил Владимир Петрович с женой и маленьким сыном. Жена его с радостью приняла Аничку, тут же расцеловалась и тут же перешла на «ты», как то водилось в те времена. Что-то трещала насчет базара, который совсем рядом, на Вокзальной площади. Что до Днепра рукой подать, а в центр, к «часам», ходят трамваи от этой самой площади…
Аничка ее не слышала. Она впервые в жизни увидела, сколь гармонично можно вписать жилое строение в ландшафт, не портя самого вида, что распахивался с маленькой терраски, нависшей над обрывом. По дну рва, которые образовывали два противоположных обрыва, шла тропинка к калитке, ведущей к водокачке и Вокзальной площади. А сама терраска осенялась могучим тысячелетним дубом, чудом уцелевшим с древнейших времен, когда и самого-то Смоленска еще не было…
Ее водили по саду со знаменитыми грушевыми деревьями, плодоносящими каждый год. По крохотным комнатам крохотного дома, похожего на игрушку, только не под новогодней елкой, а под дубом. Что-то говорили, объясняли, а она думала лишь о том, что ей выпало если не счастье, то утешение жить в домике под тысячелетним дубом. Хоть и одной…
Но для этого требовалось переселиться. Сначала вывезти вещи из сказочного домика в служебную квартиру нового патологоанатома. Потом перевезти ту мебель, которая влезет в домик под дубом. Аничка так спешила переселиться, что кроме своих вещей взяла лишь отцовское любимое кресло, стол да четыре стула, кровать и – книги навалом. Навалом потому, что два огромных книжных шкафа просто не могли разместиться в домике из-за низкого потолка, и Аничка везла книги россыпью, но – все до единой. Здесь она намеревалась ждать отца, которого безусловно не могли не отпустить.
Имелось одно неудобство в ее сказочном домике: рядом не было воды. За нею приходилось каждое утро отправляться по тропинке в овраге до калитки, ведущей к Вокзальной площади. Здесь стояла будка, в которой выдавали воду по талонам. Талоны получали помесячно по месту прописки, но самым замечательным было то, что эти талончики в окошке лапками принимала ручная белая крыса без хвоста. Принимала и сама накалывала на гвоздик, а потом долго и старательно умывалась. Заведовал этой раздачей пожилой дядюшка Карл, всегда расспрашивающий о здоровье и настроении. И Аничка очень быстро научилась носить воду на коромысле, который остался от прежних хозяев.
Электричества в домике не было, но прежние хозяева оставили целых три лампы, из которых одна с круговым фитилем – она называлась «Молния» – давала достаточно света, чтобы читать по вечерам. Керосину она потребляла, правда, много, но Аничка не только преподавала немецкий язык в десятилетке возле Покровских госпиталей, но давала и уроки частные. Не детям – с них бы она не взяла ни копейки, Аничка давала уроки их родителям, друзьям и соседям этих родителей. Тогда знать немецкий язык было весьма престижно, и порой ей даже приходилось отказывать новым желающим.
Но подступала осень, осыпались каштаны, летела листва и с других деревьев, и только могучий дуб не желал расставаться со своею листвой. Он щедро сбрасывал желуди, и Аничка аккуратно собирала их. Они были настолько совершенной формы, что не собирать их у нее просто не было сил. С ними по красоте могли поспорить только каштаны, но они были далеко в городе, в основном в Лопатинском саду. Аничка несколько раз ездила в этот сад, собирала каштаны, выковыривая их из колючих панцирей, но здесь ей всегда горько думалось о невесть куда сгинувшем муже, бывшем штабс-капитане Александре Вересковском…
Осень несла печаль. Аничка по вечерам все чаще и чаще отвлекалась, и странная безадресная грусть окутывала ее черным безнадежным покрывалом. Ей казалось, что все уже в прошлом, что впереди – одиночество в одиноком домике, в котором ей и суждено состариться.
Аничка уже не читала. Тусклыми, бесконечно длинными вечерами по привычке брала книгу, садилась перед печкой, которая топилась хворостом, потому что рубить дрова Аничка не умела, раскрывала книгу на закладке и роняла на колени. Читать не хотелось, думать было не о чем, и она просто сидела у окна до позднего вечера. Тогда ложилась в постель, накрываясь всем, чем только можно было укрыться, и тягостно ждала, когда же придет сон.
И как-то утром выпал первый снег, нежный и пушистый. Аничка всегда любила его, а теперь пришла в ужас, потому что снег надо было чистить, чтобы не оказаться отрезанной от выхода в город. А чистить ей раньше не приходилось, и она понимала, что ей никак с этим делом не справиться. И она пришла в такое отчаяние, что даже не расслышала скрипа этого первого снега под тяжелыми мужскими шагами. И стука в дверь не расслышала. Услышала голос:
– Простите, не подскажете, как мне Анну Колосову найти? Сказали, где-то здесь…
Поначалу Аничка даже не сообразила, что она и есть Колосова, а не Голубкова. Колосова по давно исчезнувшему мужу. Потом вскочила:
– Я!..
Распахнула дверь. Перед нею стоял бывший прапорщик Алексей Богославский. Взвизгнула, как девчонка, и повисла у него на шее.
Богославский был в потрепанной военной форме со споротыми петличками и шевронами. Рыжая щетина покрывала щеки, подбородок отвисал жидкой, еще не оформившейся бороденкой, глаза блестели усталым, каким-то прибитым упрямством.
– Войдем? – тихо спросил он.
Аничка отстранилась. Он вошел, крепко прихлопнул дверь и закрыл ее на щеколду.
– Так теперь надежнее. Есть, – сказал он. – Три дня голодом морили.
– Сейчас, сейчас! – Она бросилась на кухню, а Богославский тяжело опустился на стул.
– А где Александр? – из кухни крикнула Аничка.
– Спирту у тебя не найдется?
– Немного есть. Отлила из папиных запасов. Он арестован, а меня переселили сюда.
– Знаю. Я ведь сначала по старому адресу пошел.
– А что же все-таки с Александром?
– Тащи еду, спирт и два стакана. Все расскажу.
Аничка примолкла, поняв, что добрых вестей она не услышит. Молча принесла кастрюлю с борщом, накрыла на стол, поставила два стакана. Разлила борщ по тарелкам, положила фляжку со спиртом и села напротив, сухими глазами вглядываясь в бывшего прапорщика.
Богославский молча разлил спирт, поднял стакан.
– За упокой души. Не чокаясь.
И встал. И Аничка встала, качнувшись, но успев опереться о стол.
Выпили. Постояли, склонив головы. Две слезинки сползли по Аничкиным щекам. Ровно две, она умела «властвовать собой».
– За что? – спросила, помолчав.
Богославский жадно хлебал борщ. Вытер рот рукавом.
– Расстреляли весь высший комсостав. Сталин армию чистил.
– Как тебе удалось уцелеть?
– А я – мелкая сошка. Был при комкоре, то бишь, твоем муже, порученцем, забрали в НКВД. Вот.
И положил на стол растопыренные пятерни без последних суставов трех пальцев и с не разгибающимися ладонями.
– Били?.. – с ужасом и почему-то шепотом спросила Аничка. – Там бьют?..
– Если бы били – полдела. Пытают. И очень изощренно. Но я все вытерпел, и они совершенно неожиданно отпустили меня. Я понял, что отпуск у меня временный, пошел в Москве на толкучку и у карманников купил паспорт на фамилию Иванов. И удрал в тот же день в Смоленск. Если позволишь пожить, все буду делать. Несмотря, что руки – как крюки. Приловчился.
– Я буду счастлива, дорогой мой. Мы с отцом однажды вас неплохо спрятали, и я убеждена, что никто вас и здесь не найдет.
– Мне повезло, – сказал Богославский. – Энкавэдэшники для острастки сунули меня с перебитыми пальцами к уголовникам. А те не только подлечили мои изуродованные руки, но и сказали, у кого именно можно достать паспорт на толкучке. Причем бесплатно, сославшись, что какой-то там Серый заплатит сам. Вот так я и стал Ивановым.
Больше ни о погибшем Александре Вересковском, ни о себе они не говорили. Они вообще мало разговаривали. Богославский поднимался еще до зари и тихо выходил из дома, не скрипнув ни единой половицей. Убирал снег, который порою заваливал саму входную дверь, чистил дорожки. Особенно старательно ту, по которой каждое утро учительница немецкого языка ходила в школу-десятилетку. К этому времени был готов завтрак, после которого Анна шла в школу, а Богославский прочищал тропочку к калитке, ведущей на Вокзальную площадь и в будочку с ручной белой крысой. Дядя Карл отпускал ему воду по талончикам, Богославский относил воду домой и тут же шел пилить и колоть дрова.
Он не только делал все на участке, но и в доме. Убирал, протирал пыль, мыл посуду. Только никогда ничего не готовил, сказав:
– Ты так вкусно готовишь борщ, Аничка, что я лучше и пробовать не буду заменять тебя на кухне.
Аничка готовила из рук вон плохо, но была так польщена, что расцвела в улыбке.
Неизвестно, как бы дальше развивались события в маленьком домике на Покровской горе, если бы не занемог дядя Карл, заведовавший раздачей воды по талонам. К тому времени он очень сдружился с Алексеем Богославским, а потому и сказал откровенно:
– Заболеваю я, Алексей. Старая болезнь, еще с Гражданской. Что, если я тебя порекомендую на мое место, а ты меня к себе положишь? Договорись с хозяйкой своей, боюсь я больниц, а родственников у меня нет. Ни единого.
Аничка, естественно, не отказала, поставив, правда, одно условие: дядя Карл должен был переехать к ним со своей белой бесхвостой крысой. И когда в управлении водоснабжения Алексея утвердили на место заболевшего, дядю Карла Богославский на руках перенес в домик под вековым дубом. И белая крыса сидела у своего хозяина на груди.
Аничка пригласила знакомых врачей из военного госпиталя. Врачи тщательно осмотрели больного и, проведя закрытый консилиум, сказали Анне:
– Безнадежен. Можем взять, чтобы не обременять вас…
– Ни в коем случае! – категорически отказалась Аничка. – Я постараюсь обеспечить дяде Карлу все удобства…
– Удобства не спасут, – вздохнули доктора. – Но воля ваша, товарищ Голубкова.
Через неделю дядя Карл скончался. Похоронили его как могли по своим доходам, справили поминки, отметили девятый день и только тогда поняли, как изменилась сама их жизнь. Осиротевшая крыса привязалась к Аничке, не отходя от нее ни на шаг. А Алексей Богославский с липовыми документами на некоего Иванова стал советским служащим. Выдавал воду по талонам, получал заработную плату, вступил в профсоюз коммунальщиков.
Несмотря на занятость (семь часов без перерыва на обед), Алексей не уменьшил своих работ по дому. Вставал в пять утра, колол дрова, разжигал огонь в печурке, возился во дворе, только воду стал носить по вечерам, когда кончалась раздача воды населению.
Анна по-прежнему каждое утро ходила в школу, а также учила немецкому языку всех желающих за небольшую плату, жили они сейчас значительно лучше. Дома она занималась кухней, научившись готовить вкуснее, а вот разговаривать стали куда меньше. Алексей, устав за день, рано ложился спать, Аничке, которая снова начала читать, книги доставляли больше удовольствия, чем отрывочные беседы с Богославским ни о чем. Это постепенно становилось даже не привычкой, а стилем их жизни, и Аничка была очень удивлена, когда он вдруг заговорил. Смущенно, опустив голову и глядя в стол.
– Ты – вдова, Аничка. Мой командир, а твой законный муж Александр Вересковский погиб.
– Я знаю, – тускло ответила она, не отрываясь от книги.
– Ты – одна, и я – один. А живем вместе. И чем дольше живем, тем я все больше люблю тебя. Одна ты у меня, одна в целом свете. Выходи за меня, распишемся по закону. А?..
Это «а?» прозвучало столь робко и искренне, что Анна заплакала, уронив книгу на колени.
– Не распишут нас, Алешенька. В паспорте у меня – штамп, что я замужем за Александром…
– Я в милицию схожу. Попрошу справку, что расстрелян он в тридцать восьмом по военному заговору. Предъявим в районный загс справку, они штамп аннулируют…
Так начались хождения, в результате которых в лабиринты НКВД оказались втянутыми их родственники, друзья, знакомые и они сами.
– Приходите через неделю, – сказали в милиции. – Запрос длительный, а ответ – еще длиннее.
Неделя превратилась в бесконечность. Поняв это, Аничка махнула рукой на штамп в паспорте, и они стали жить как муж и жена, и это стало единственным счастьем в их жизни.
В районном отделе НКВД, куда милиция переслала запрос, немедленно связались с Москвой по своим каналам. Это дело попало к пожилому следователю, и он не усмотрел в нем ничего, кроме естественного желания некой гражданки Колосовой избавиться от штампа в паспорте. Так бы, вероятно, и произошло, и колесо отрицания не включилось бы в смертельный круг, если бы накануне в отдел не прибыл стажер в чине младшего лейтенанта с красными петлицами. Он полыхал воспаленным пламенем желания самому раскрыть хоть какой-нибудь очередной заговор, и в запросе о судьбе бывшего командира корпуса усмотрел такую возможность. И стал искать в архивах какие-либо документы, относящиеся к этому делу.
А тут еще из Москвы ответили, что бывший комкор не расстрелян, учитывая его пролетарское происхождение, а сослан бессрочно в концлагерь специального назначения. Стажер настоял, чтобы в концлагерь был срочно послан запрос, жив ли еще бывший командир корпуса пролетарского происхождения.
Ответ пришел неожиданно быстро:
«Заключенный Колосов Иван Матвеевич сорвался с вышки и утонул в обводном канале. Начальник концлагеря Берестов».
– Утонул, – сказал следователь. – Закрываем дело.
– А где медицинское заключение? – спросил настырный практикант. – Без медицинского свидетельства труп считается пропавшим без вести и объявляется в розыск. Так написано в инструкции.
– Да утоп он, утоп! – уже с раздражением ответил следователь. – Могло в ил засосать…
– Ил во рву специального концлагеря? – недоверчиво прищурился помощник. – Что-то не верится. Кто там начальником?
Как ни раздражался начальник, а запросил. Некто Павел Берестов, послан за самозванство исправляться. И тотчас же въедливый практикант заставил запросить официальное требование, чтобы указанный Павел Берестов немедля выслал акт медицинского свидетельства о гибели бывшего комкора Ивана Матвеевича Колосова.
Вот тут Павел испугался до липкого пота. По его приказанию заключенные дважды протралили обводной канал и ничего не нашли. И Павел понял, что Александр умудрился каким-то образом удрать из концлагеря особого режима. Пока не было никаких запросов, он не очень беспокоился и даже радовался, что старшему брату удалось спастись. Но теперь запрос поступил, и следовало думать, как спастись самому.
Следует отметить, что к тому времени Павел решительно отказался от помощи вредной интеллигенции, от которой в строительстве толку было мало. И стал требовать бытовиков с рабочими навыками. Но начальники бессчетных лагерей Гулага отсылали к нему не смирных бытовиков, а прежде всего возмутителей спокойствия их собственных лагерей. И в основном это была блатная публика, сидевшая, естественно, не за разбои и убийства. Но – блатная, то есть строго подчинявшаяся воровскому кодексу поведения в первую очередь.
Павел об этом просто не знал. Он знал одно: во что бы то ни стало следует заручиться медицинским свидетельством о гибели комкора Колосова. И сразу же пошел в фельдшерский пункт.
Недавно поступивший в лагерь патологоанатом Голубков, которого он перевел с общих работ к заведующей фельдшерским пунктом Насте Игнатьевой, встретил его на крыльце – сработал хорошо налаженный аппарат наблюдения блатной публики, о чем Павел и не подозревал.
– Немедленно напиши заключение о гибели в канале Колосова Ивана Матвеевича, – категорически приказал он.
– Вы нашли труп? – поинтересовался Платон Несторович.
– Нет никакого трупа, и ты это отлично знаешь! – раздраженно крикнул Павел. – Мне нужно заключение, а не труп.
– Сожалею, но вынужден отказать категорически. Нет трупа – нет заключения.
– А в карцер на пятнадцать суток не хочешь?
Павел и не заметил, как за его спиной выросла толпа блатной братвы из всех бараков. Но именно из этой толпы и раздался вопрос.
– Ты что, начальничек, не знаешь, что Серый объявил медицину в законе? А у него ножички длинные и до тебя, начальничек, достанут.
– Молчать!.. – крикнул Павел и, выхватив именной маузер, выстрелил в воздух. – Охрана, ко мне!..
Прибежал лейтенант Воробьев, на бегу расстегивая клапан кобуры. Но пробиться на крыльцо к Павлу не смог: зэки стояли сплошной стеной. И пояснили:
– Медицина – в законе, так сказал Серый.
– Какой еще Серый? А ну, дайте пройти…
Пока он препирался с блатными, подошел спец по строительству концлагерей Захаров. Павел продолжал орать на крыльце, а Голубков отвечал одно и то же:
– Будет труп – будет акт. Без трупа ничего писать не стану.
– Уйди, начальничек! – орала возбужденная толпа блатных, из которых кое-кто уже запасся железными прутьями бетонной арматуры. – Медицина в законе!..
– Вызвать караул! – кричал Павел. – Весь! С полными патронташами!
– Не сметь! – вдруг крикнул специалист по строительству инженер Захаров. – Уйди, Павел! Уйди, если не хочешь полного разгрома всего строительства! Я три бунта чудом пережил…
– Без медицинского…
– Ты в толпу посмотри, дурень! Тебя же убьют!
Это подействовало. Павел вгляделся в толпу и опустил маузер.
Толпа была уже вооружена не только кусками арматуры, но и заточками, дубинками, самодельными ножами.
– Граждане заключенные! – крикнул Захаров. – Ошибочка вышла, извините. Ваша правда – медицина в законе!
– Младший лейтенант Берестов, прошу пройти ко мне в кабинет, – в наступившей вдруг тишине сказал незаметно подошедший Савченко.
И пошел, не оглядываясь. Павел потоптался на крыльце и нехотя двинулся за ним.
– Инцидент исчерпан, граждане заключенные, – с облегчением вздохнул специалист по строительству концлагерей Захаров. – Прошу бригадиров собрать бригады.
Когда Павел вошел в кабинет своего заместителя, Савченко сидел за столом. Молча указал на стул, стоявший напротив него через стол, сунул Павлу в нос раскрытую красную книжечку.
– Майор госбезопасности, ознакомился? – хмуро спросил он, когда Павел ошалело глянул в его удостоверение. – Кончилась твоя служба в нашей конторе, Берестов. Не изучил ты обстановки, не знаешь людей. Все – с кандачка, все – нахрапом, как нутро подсказывает. Поссорил нас с рабочей силой, а это ведь – наши социально близкие. Они нам помогают, мы – им. А ты даже не знаешь, кто такой Серый. А Серый – вор в законе, первый из паханов. И коли он сказал медицину не трогать, изволь его послушаться. А то ведь не просто тебя пристукнут, ты само строительство важнейшего объекта сорвешь.
– Я не… – робко начал было Павел.
– Ты – «не», это точно. Поэтому срочно пиши правду, что тело утонувшего комкора Колосова нигде не обнаружено, а поэтому считать его не мертвым, а пропавшим без вести. Проси известить об этом наши управления в примыкающих областях. Заодно поинтересуйся, кому потребовались сведения о враге народа Колосове Иване Матвеевиче. Все понял? Исполняй.
Павел вышел, а Степан Васильевич тут же составил срочную депешу в НКВД. В ней он сообщал, что находящийся под подозрением Павел Берестов не соответствует своему назначению, поскольку стремится поссорить с социально близкими. Ответ пришел через два дня. Куда быстрее, чем из Смоленского управления.
«Срочно прислать начальника Спецстроя Павла Берестова в Москву».
– Ну, давайте анализировать, – радостно потирая руки, сказал практикант в далеком от специального концлагеря Смоленске. – Кто запрашивал развод с неизвестно куда подевавшимся бывшим командиром корпуса Иваном Колосовым? Его законная супруга Анна Колосова, в девичестве – Голубкова. А теперь хочет стать Ивановой.
– Мало ли их, Ивановых этих, – недовольно пробурчал старший следователь.
– Много, – согласился стажер. – Потому я и хочу в его лицо для начала посмотреть. Завтра вызовем его в милицию… Ну, для уточнения даты рождения, что ли. А я к назначенному времени подойду и лично на него посмотрю. Так, чтобы удостовериться.
– В чем?
– Пока не знаю. Но погляжу.
И пошел, заранее согласовав время с начальником милиции. А вернулся после встречи с Ивановым алый от непонятного возбуждения.
– У нас он побывал, в НКВД!.. Ладони у него не разгибаются после наших допросов с пристрастием. А потом он вдруг в Смоленске, вдруг – Иванов. И паспорт не поддельный, сам проверял. Срочно командируйте меня в Москву, я выясню, почему пытали и почему отпустили.
Тем же вечером энергичный стажер, взявший след, как хорошая гончая, укатил на поезде в Москву. И только через неделю позвонил по служебному телефону.
– Настоящая фамилия Иванова Богославский. Был личным порученцем комкора Колосова, исчезнувшего неизвестно куда. Советую немедленно взять под стражу. А заодно и его сожительницу Анну Голубкову.
– Но почему его отпустили?
– Выясняю. Доложу завтра. Но вы все-таки их арестуйте.
И положил трубку. Следователь арестовал Богославского с невенчанной женой силами милиции, но при личном присутствии. Обыск ничего ровнехонько не дал, допрос тоже, и арестованных временно отправили в следственный изолятор на неопределенный срок.
Практикант позвонил на следующий день к вечеру.
– Докладываю. Поскольку местные молодцы из нашей конторы уморились допрашивать Богославского, его сунули к уголовникам. Те Богославского и пальцем не тронули, и тогда решили временно его отпустить, лишив денег и документов. Хотели проверить, к кому он пойдет за помощью, а он пошел на толкучку и пропал с глаз наблюдения. И очутился в Смоленске с настоящим паспортом на фамилию Иванова. Завтра пойду на толкучку и попытаюсь выяснить, кто и за какие деньги продал ему паспорт. Вечером доложу результаты расследования.
Вечером не доложил, не было никакого звонка. Старший следователь ждал всю ночь, не дождался и официально запросил Москву, куда подевался его стажер.
– Позвоните завтра в это же время.
Так ответили. Он позвонил на следующий день.
Ответ пришел по спецсвязи: «Ваш сотрудник убит ножом на толкучке. Прочесывание никаких результатов не дало».
Павел прибыл в Главное управление НКВД ранним утром. Перед этим зашел в вокзальный ресторан, плотно позавтракал, позволив себе сто грамм коньяка. Он не чувствовал себя виноватым не потому, что был чудовищно легкомысленным, опираясь на удачу куда чаще, нежели на расчет. Он располагал документами и, несмотря на злой тон своего заместителя, оказавшегося майором НКВД, рассчитывал, что их хватит, чтобы оправдать скандальную ссору с социально близкими. Он запасся письмом караульных, их начальника Сергея Воробьева и вольных мастеров, что некий заключенный Колосов Иван Матвеевич действительно сорвался с вышки. А то, что патологоанатом заключенный Голубков отказался выдать официальное заключение, объясняется вечной конфронтацией узких специалистов с администрацией лагеря.
Вопроса скандала с уголовниками он вообще избегал. Конечно, майор Савченко об этом уже уведомил московское начальство, но, во-первых, в каких инструкциях написано, что работник НКВД обязан знать воровские законы? И, во-вторых, скандала-то никакого и не было. Были крики, мат-перемат, кто-то замахал палками, но порядок был наведен быстро и четко.
К началу рабочего дня Павел вошел в подъезд Наркомата внутренних дел.
– Приветствую, – сказал.
Дежурный лейтенант на приветствие не ответил. Молча взял пропуск, сверил его с каким-то списком, положил пропуск Павла в нагрудный карман и кивнул головой.
– Прямо по коридору.
И пошел за ним следом. Шаг в шаг.
– Я знаю дорогу, – недовольно сказал Павел.
– Я исполняю приказ, – холодно ответил лейтенант. – Пока прямо. На втором повороте – налево.
По спине Павла пробежал холодок. Так его еще никогда не встречали в родном управлении. Его, награжденного Знаком почетного чекиста и именным оружием самим Дзержинским…
– Стоять. Лицом к кабинету номер четырнадцать.
Павел остановился. Сказал с раздражением:
– Может, прикажете и руки назад?..
– Я исполняю приказ, – повторил дежурный и постучал в дверь, обитую черным дерматином с медными гвоздиками.
За дверью что-то буркнули, и лейтенант чуть подтолкнул Павла.
– Входите.
Павел вошел в кабинет. Напротив двери за массивным столом сидел худощавый комиссар госбезопасности.
– Разрешите представиться… – громко начал Павел.
– Не надо. – Комиссар тускло посмотрел на него. – Все оружие, все значки и документы – на стол.
– Что это значит? Я награжден…
– Это значит, что вы, гражданин Берестов, находитесь под следствием. И пока оно будет длиться, местом вашего заключения определен концлагерь. До предъявления вам обвинения будете исполнять в нем должность помощника начальника снабжения. В лагерь как подследственный проследуете пассажирским транспортом с двумя сопровождающими в штатском. По окончании следствия либо самостоятельно проследуете в Москву, что вряд ли, либо останетесь в лагере на определенный судом срок.
– Я.. – Павел поперхнулся, откашлялся. – Прошу извинить, слишком все неожиданно. Я лишен воинского звания?
– До суда нет. Но в лагерь проследуете в штатском. Пока подберут одежду, сопровождающих и маршрут, будете временно содержаться в служебном изоляторе.
И Павел прямо из комиссарского кабинета отправился в служебный изолятор. Он понял, что карьера его рухнула бесповоротно, но с присущей ему упрямой самоуверенностью еще на что-то надеялся. Не столько, может быть, на прежние заслуги, сколько на прежнюю жестокость, без которой эта власть обойтись никак не могла. Ей просто необходимы были палачи, и рано или поздно эти палачи должны были быть призваны.
Через три дня он в гражданской одежде выехал в дальнюю дорогу на пассажирском поезде в отдельном купе, сопровождаемый двумя молчаливыми сотрудниками НКВД тоже в штатском.
Это было мучительное путешествие через всю страну. Мало того, что поезд тащился с черепашьей скоростью, останавливаясь даже на полустанках: ехать пришлось в полном молчании. Сотрудники не спускали с него глаз, сопровождая даже в уборную, и никогда не разговаривали не только с ним, но и между собой. Они читали какие-то книжки, но, когда Павел попросил дать ему почитать хоть что-нибудь, один из них буркнул, не глядя:
– Для служебного пользования.
Наконец, вышли на каком-то богом позабытом полустанке. Кругом – мертвая тишина и еще более мертвая глушь. Здесь ожидал закрытый вездеход, в кузов которого посадили Павла с одним охранником. Второй сел с шофером, но охранники менялись, а Павел продолжал путешествие в абсолютно замкнутом, без единой щели фанерном кузове.
После неимоверной тряски наконец-то прибыли к месту назначения. Охранник, сидевший рядом с шофером, вышел, и вскоре вездеход куда-то въехал и остановился. Задние двери распахнулись, и Павел, покачиваясь, вышел и огляделся.
Картина оказалась знакомой. Длинный, плоский, как доска, параллелепипед, обнесенный высоким забором в два ряда, голая площадь перед воротами и ряды строгих одноэтажных бараков. Возле них стояли и ходили люди в одинаковой серой одежде, но никто из них даже не приближался к плацу, который начинался от ворот.
Старший из сопровождавших прошел в домик администрации лагеря и вскоре вернулся с немолодым майором и худощавым гражданским в больших роговых очках, который напомнил Павлу специалиста по строительству концлагерей на его прежней работе. Звали специалиста по снабжению Юрием Андреевичем.
– Ваш подопечный, – сказал ему старший. – Использовать только по снабжению. Житье определите не в бараке, а в караульном помещении. Обед – соответственно из караульного котла.
– Вопросов нет, – поспешно сказал майор – начальник лагеря.
– Выход из лагеря для него свободный, но к вечерней поверке гражданин Берестов обязан быть в лагере, хотя и не подлежит общей перекличке, поскольку он находится под следствием…
А Павел смотрел на заведующего снабжением, и у него возникало странное чувство, что он уже однажды был в этом лагере…
Вечером начальник лагеря в майорском звании пригласил к себе Павла. Именно пригласил, а не потребовал явиться, и Павел почему-то насторожился.
Но скоро успокоился. Майор с мельчайшими подробностями рассказывал, как оборудован лагерь, как охраняется, какие приняты меры безопасности.
– Кормежка заключенных, конечно, маловата, и тут то хорошо, что нас поняли и прислали на подмогу тебя, товарищ Берестов. Думаю, наладишь какой ни есть, а приварок. Тут неподалечку крепкий мужик живет, из высланных кулаков. Однако обжился. Нам – не для лагеря, конечно, а для руководства – рыбу поставляет копченую, икру красную отменного качества. Но знаю, что для общего стола и капусту поставит, и картошку, и рыбу соленую…
Тут внесли кипящий самовар, молча накрыли стол на две персоны. Хозяину и гостю, как того требовал обычай. Хозяин пил чай с блюдечка, громко дуя на него и со всхлипом всасывая. Отдувался, вытирал пот. Мысли его приобрели иное направление.
– Я сам – из местных, село мое – верстах в трех отсюда. Удобство, конечное дело, семья там живет, дети учатся в школе-десятилетке. Только вот иностранного языка там нету. Местных учителей с такими знаниями у нас не водится, а из России кто же за тридевять земель поедет? И тут повезло мне. Полгода назад с этапом поступила пара: он – столяр хорошей руки, а она – аж два языка знает! Ну, французский нам ни к чему, а немецкий – да ради бога, даже зарплату ей платят. Ну, правда, я ее каждое утро на коляске туда отправляю…
До этого Павел слушал меньше чем вполуха, потому что его раздражало всасывание чая гостеприимным хозяином. Но с этого места рассказа бесхитростного майора стал слушать очень даже внимательно.
– Анна Платоновна ее зовут, – с удовольствием продолжал майор. – Не только что детей учит – кружок для конвойных командиров создала. А еще с ребятней занимается. Кружок драматический организовала, девочек танцам учит и обхождению…
Мотал на ус Павел эти откровения. Вот оно, вот то, чем оправдается он перед следствием. Самовольное расконвоирование ссыльной за антисоциалистическую деятельность… Нет, тут спешить неразумно, разобраться надо. Соседей расспросить… Стоп, каких таких соседей? Да тех, кто к майорскому столу икорку с копченой рыбкой поставляет. Вот и разведаем, потолкуем по душам. Может, с этой целью его сюда и сослали? Может, сигналы от честных граждан уже поступили в Главное управление?.. И поэтому его – экспедитором, чтобы со стороны узнал…
Тут нельзя было торопиться, чтобы гостеприимный хозяин, упаси бог, ничего бы не заподозрил. Тут следовало все сначала пронюхать, сопоставить, послушать, а уж потом покопать глубже.
Павел имел в виду того таинственного поставщика, который регулярно присылал к начальственному столу копченую рыбу и вкуснейшей засолки свежую икорку. Уж он-то, по мнению Павла, знал, за что и почему поставляет эти деликатесы.
– А как с ним расплачиваются? – спросил он Юрия Андреевича.
– Гвоздями, шурупами, скобяным товаром, – как-то нехотя сказал заведующий снабжением. – Тем, чего в тайге днем с огнем не сыщешь. Вот с ним вы в основном и будете связываться. Надо чтобы он не только деликатесы к начальственным столам поставлял, а чтоб заключенным было для приварка. Ну, там рыбки сушеной, может, картошка у него есть. Он неподалеку отсюда живет, на берегу реки.
– Как-нибудь время выберу заглянуть, – неопределенно сказал Павел, зевнув изо всех сил.
Он не хотел поступать по советам начальства, подозревая их всех в совместном сговоре. Его целью было во что бы то ни стало раскрыть этот сговор, выяснить цели его, а уж потом представить докладную, куда следовало. А уж куда следовало представлять материалы подобного рода, он знал.
– Решил село навестить, – сказал он своему непосредственному начальнику, отвечающему за снабжение. – Пора с соседями познакомиться. Как думаете?
– Завтра утром майор коляску с учительницей Анной Платоновной пошлет, с нею и доедете.
– Прогуляюсь, – улыбнулся Павел. – Полюбуюсь окрестностями. Знание местности всегда пригодится. Может, и в село загляну.
В село он заглядывать не собирался. Сделав крюк, чтобы запутать возможное наблюдение, резко свернул вниз, к реке. Кое-как пробравшись сквозь заваленный буреломом лес, проломился сквозь густой кустарник и вышел на пологий берег то ли огромной, степенно текущей реки, то ли столь же огромного озера. И пошел вдоль берега у самой кромки воды.
А завернув за мысок, увидел на берегу крепкого мужика в меховой безрукавке, склонившегося над лодкой. Подошел ближе, окликнул:
– Эй, товарищ!
Мужик, выпрямившись, оглянулся. И Павел онемел от неожиданности. Даже спросил почему-то шепотом:
– Кузьма?..
– Здорово, Павел, – невозмутимо, а скорее безразлично сказал Кузьма. – Нашел, значит?
– Кузьма! – радостно крикнул Павел и бросился к старому помощнику, явно намереваясь обнять.
Однако Кузьма от объятий отстранился:
– И притом от тебя пахнет.
Павел криво усмехнулся, но спросил о другом:
– Ты вроде и не удивился?
– А чего удивляться, когда я знал, что ты – в лагере?
– Откуда?
– От начальника кавэчэ. Он ко мне частенько заглядывает.
Начальники культурно-воспитательной части концлагерей официально занимались досугом заключенных. Самодеятельность, концерты, разрешенные фильмы. А неофициально все они были представителями чекистских органов и обязаны были регулярно докладывать наверх о нарушениях.
– Вот с такой же задачей меня и подсадили в лагерь с правом выхода без охраны, – зло сказал Павел. – Сначала оклеветали – для прикрытия, разумеется. А потом – сюда. Разоблачить сговор руководства.
– Сговор? – безразлично спросил Кузьма. – И какой же там может быть сговор?
– Начнем с того, что майор караульной службы не только без сопровождающего отпускает в село некую Анну Платоновну, но и подает ей коляску утром и вечером. А она осуждена по 58‐й, контрреволюционная агитация.
– Она немецкий язык хорошо знает. Вот и преподает его в школе и в кружке для желающих.
– Во-во. А ты им деликатесы к столу поставляешь.
– Да, ты же по должности помощник начальника продовольствия. Кстати подвернулся. Тут, понимаешь, таймень икряной в вершу попал, а икры в нем – кадушка. Подсоби вытащить, один не управлюсь. Здоров он больно. Садись на весла, чего стоишь?
Павел хотел еще что-то сказать, но передумал и сел на весла. Кузьма устроился на корме. Сказал:
– Протоку впереди видишь? Там он отлеживался и там же в вершу угодил. Правь прямо, там укажу куда.
Добрались до протоки. Она была узкой, грести пришлось одним веслом. Высокий прибрежный тростник почти смыкался над головой.
– Омут впереди. Как вплывем, тише греби, – шепотом сказал Кузьма. – Он – чуткий, как чекист.
Павел промолчал, хотя очень хотелось разъяснить, что чекисты не чуткие, а бдительные.
– Вот то самое место, – сказал Кузьма, глядя за корму. – Иди сюда, глянешь, как его сподручнее вытащить.
Павел прошел на корму. Кузьма пропустил его, оказавшись позади.
– Видишь его?
– Да нет… – сказал Павел, наклонившись и вытянув шею.
– Ну, сейчас увидишь…
Кузьма неожиданно рубанул его по вытянутой шее ладонью. От левого плеча к правому. И Павел без звука полетел в черную воду вниз головой…
Кузьма обождал, пока не исчезли пузырьки воздуха на поверхности. Сказал:
– Одной гадиной на свете меньше стало.
Вздохнул, снял кепку.
– Господи, спиши мне грехи мои.
И широко перекрестился на восток.