Всякая душа да подчиняется высшим властям. Ибо нет власти, кроме как от Бога, а существующие поставлены Богом. Поэтому противящийся власти восстал против Божьего установления, а восставшие навлекут на себя осуждение.
…Придя к власти, большевики сделали нечто совершенно недопустимое: они демонстративно и цинично уравняли всех граждан новой России во всех правах, в том числе социальных и имущественных. Сейчас мы даже представить себе не можем, что это был за переворот: разом отменить всё данное по старому праву рождения и по новому праву денег, вообще всё, и сделать равными рожденного в особняке и в курной избе не только перед Богом, но и перед государством. Как привыкнуть к утрате всего, с чем вырос и жил? Это ведь неправильно – вот так взять всё и разом отменить!
Одни представители прежней «элиты» смирились с потерей «упоительных вечеров» и стали служить новой власти (многие, кстати, с удовольствием – для тех, кто хочет работать, она предоставляла захватывающие дух возможности), другие оказались сперва у белых, потом в эмиграции. Помните мать главного героя из фильма «Государственная граница»? «Я со своего тротуара не сойду!» Сколько их было таких, выкинутых из прежней уютной жизни и люто ненавидящих уже не большевиков, а всего вылезшего из своих навозных щелей многомиллионного «хама»?
Соответственно, на две части разделилась и Церковь как в России, так и за ее пределами. Причем большая часть священства находилась с большевистской властью в жестоких контрах. Отчасти от шока – слишком резкими и страшными были перемены, слишком велик соблазн, не разбираясь, обвинить во всех бедах пришедших к власти революционеров.
Были и другие причины, более приземленные. Церковь, как «департамент благочестия», экономически и политически опиралась на государство и его «элиту», то есть высшие классы и буржуазию. Последние большей частью оказались среди противников большевизма, да и сами священники – они ведь тоже не пролетарии, это далеко не низшее сословие Российской империи.
Вот самый простой пример. Священник в каком-нибудь селе от кого пожертвования получает и с кем чай пьет? До революции – с помещиком, после – с кулаком и лавочником. Грянула революция – упразднила помещика, пришла коллективизация – раскулачила кулака, кооперативная торговля «съела» лавочника. Что ж ему – этой власти здравицы распевать, когда земля из-под ног уходит?
С государством вышло еще хуже. После Февральской революции появились надежды и чаяния – и были разбиты одним ударом советского молота. Церковь, как мы помним, приветствовала свержение монархии – и было за что! Достаточно вспомнить череду обер-прокуроров, постоянное бесцеремонное вмешательство государства в церковные дела, не говоря уж о фокусах последнего царствования. Но в реальности освобождение от гнета государства имело и оборотную сторону, к которой, как всегда, никто оказался не готов.
Что интересно, к свержению Временного правительства Церковь тоже отнеслась совершенно равнодушно, и к нему были претензии: «чистка» Священного синода, передача Министерству просвещения церковно-приходских школ, попытка ограничить обязательное преподавание Закона Божьего детям, проведение старообрядческих съездов. Правительство явно видело новую Россию светским государством. А каким хотела видеть ее Церковь?
Об этом недвусмысленно говорится в «Определениях» Поместного собора 1917–1918 годов. Православная церковь должна занимать первенствующее положение среди прочих церквей. В своих внутренних делах она должна быть независимой от государства – там, где напрямую не нарушаются государственные законы. То есть: если священник жену убьет – он все-таки пойдет на каторгу, а вот чему учить и как наставлять паству – не дело государства. Государственные законы, касающиеся Церкви, должны согласовываться с церковной властью, так что можно и внутренний суд для себя отстоять. Глава государства, министр исповеданий и министр народного просвещения должны быть православными: получается, священноначалие может легко и в одночасье сменить власть – достаточно предать главу государства анафеме. (Эта возможность, конечно, лежит в области теоретически-гипотетической, но… Совнарком был еще более теоретическим построением, а вот же он!) Еще полная воля в школах, воспитывать подрастающее поколение. Ну и, конечно, неприкосновенность церковного имущества.
Даже у бессильного Временного правительства и то имелись серьезные возражения против такого государственного устройства. Причина чрезвычайно проста: берлога способна выдержать только одного медведя. Когда Церковь сильнее государства, следующим шагом становится теократия. Теократии никто в России не хотел.
И уж точно эти требования бессмысленно было предъявлять Совнаркому, который отделение Церкви от государства воспринимал буквально, а конфликты решал силой. А значит, что? Значит, надо сменить его на правительство, с которым можно договориться – если не обо всех преференциях, то хотя бы о части их. В ходе Гражданской войны сменить не удалось, и результатом стала обида на победителя, тем более острая, что положение Церкви изменилось очень сильно. Протопресвитер Георгий Шавельский в немногих словах обрисовал суть этого конфликта:
«Дореволюционная история Русской Церкви – это история величественных храмов и обителей, сиявших золотом и драгоценными камнями иконостасов, беспримерных по своей пышности и величественности богослужений, богатейших монастырей и архиерейских кафедр, безмятежного и мирного жития их обитателей под постоянной защитой и неизменным покровительством государственной власти, пользовавшихся изобилием земных благ. С конца 1917 года Русская Церковь не только лишилась всякой защиты и покровительства со стороны государственной власти, но и подверглась разнообразным притеснениям. Все духовенство было лишено сначала казенного содержания, а потом и многих гражданских прав; имущества церковные и монастырские были реквизированы; монастыри были закрыты; множество церквей и соборов было разрушено, оставшиеся церкви и их служители были обложены огромными, иногда непосильными налогами. Власть явно преследовала Церковь, смотря на нее как на враждебную и для государства вредную организацию. Надо признать, что сама Церковь в значительной степени способствовала закреплению такого убийственного для нее взгляда: до революции она была усердной союзницей прежнего государственного строя, в известной степени ответственной за многие его грехи; в пору революции она явно примкнула к контрреволюционному лагерю…»[244]
О. Георгия ни в каком бреду нельзя назвать сторонником большевистской власти. Но человеком он был умным и справедливым, и тем ценнее его свидетельства, в которых можно легко углядеть подлинную причину конфликта Церкви с большевистской властью. Никаких неожиданностей: сперва лишение государственной поддержки, потом лишение имущества (время от времени этим баловались и цари – но то когда было!). Стоит ли удивляться, что большинство священников, а за ними и паства были настроены контрреволюционно.
Многие – но не все. Первыми сориентировались «обновленцы» – церковные модернисты. Естественно, власть их поддержала: во-первых, свой брат революционер, хоть и церковный, во-вторых, обновленцы обещали полную лояльность. Как раз в то время наступил пик конфликта с РПЦ, был взят под стражу патриарх Тихон. Обновленцы, решив, что момент настал удобный, создали так называемое Высшее церковное управление и объявили себя церковной властью, вообще упразднив патриаршество и постановив закрыть монастыри. Они обещали широкую программу церковных реформ, но реализовали только второбрачие для священников и право вступать в брак для епископов – надо полагать, это и было самым важным в реформе. Ну, еще вроде бы престолы посреди храмов ставили, удивляя прихожан: к чему спиной поворачиваться, к престолу или к алтарю?
К концу 1922 года обновленческими стали две трети из 30 тысяч российских храмов. Однако ненадолго. Во-первых, церковному народу не понравились новомодные фокусы, и он активно «голосовал ногами», попросту не посещая обновленческие храмы. Во-вторых, едва получив церковную власть, обновленцы тут же начали раскалываться и дробиться на совсем уже мелкие секточки. Столь экзотический союзник быстро утомил правительство, которое совершенно не горело желанием заниматься еще и церковной революцией – ему вполне хватало страны и Коминтерна. Да тут еще и Ленин отошел от управления государством. Троцкий в порядке борьбы за власть работу саботировал, а Сталин в принципе предпочитал договариваться, если был какой-то шанс избежать открытого столкновения, а не идти на конфликт. Едва в 1923 году представился случай договориться с патриархом Тихоном, государство поддержку обновленцев свернуло, и их движение быстро сошло на нет, выродившись в несколько мелких сект.
Патриарху Тихону не за что было любить советскую власть – он и не любил. 13 (26) октября 1918 года он направил Совнаркому послание, в котором обвинил большевиков во всем, происходящем в стране: в «небывалом по жестокости братоубийстве», в развязывании Гражданской войны, в убийствах и грабежах, кажется, и в самой русской смуте. Это было нечестно и несправедливо: Гражданскую войну развязали уж всяко не большевики, как и смута началась до них. В убийствах и грабежах были большей частью повинны расплодившиеся уголовники (которых большевики бестрепетно ставили к стенке). Ну, а за жестокость братоубийственной бойни несут свою долю ответственности все стороны, да и сама Церковь, воспитавшая своих чад так, что те превращались в зверей с легкостью необыкновенной.
В перечисленных бедах: «Не буду говорить о распаде некогда великой и могучей России, о полном расстройстве путей сообщения, о небывалой продовольственной разрухе, о голоде и холоде, которые грозят смертью в городах, об отсутствии нужного для хозяйства в деревнях» — тоже нельзя винить одних большевиков. Распалась Россия еще при Временном правительстве, а прочие беды тоже начались не с октября семнадцатого – некоторые с 1914-го, а некоторые и с 1861 года.
Да и конец послания… «Ныне же к вам, употребляющим власть на преследование ближних и истребление невинных, простираем Мы Наше слово увещания: отпразднуйте годовщину своего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры, обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе “взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая” (Лк.: 11, 51) и “от меча погибнете сами вы, взявшие меч” (Матф.: 25, 52)». Интересно, как именно можно было реализовать все эти пожелания во время войны? Сдаться белым, что ли? Такое «прекращение кровопролития» по количеству жертв станет похуже войны. Да и народ хотел не всякого «отдыха от междоусобной брани», а без помещиков, с землей, 8-часовым рабочим днем, без порки и вообще со всеобщим равенством и на попытки устроить «отдых» со старыми порядками отвечал партизанской войной…
Смешно, но два пожелания большевики уже пытались исполнить сами от себя. Прекращение кровопролития под названием «Брестский мир» Церковь почему-то осудила. Что же касается тюрем – Совнарком действительно к 1 мая 1918 года провел амнистию политических заключенных (едва ли патриарх имел в виду уголовников), да и до того многих выпускали под честное слово. Ну был такой радужный период советской власти! И что делали освобожденные? В полном соответствии с данным честным словом тут же принимались за старое. Например, составляли списки тех, кого следует уничтожить, когда придут белые…
Справедливо было бы адресовать послание всем «правительствам» российским – из тех, кто заливал кровью страну, большевики были далеко не самыми свирепыми. Но патриарх обратился почему-то только к Совнаркому. Впрочем, время все расставило на свои места: и кровь взыскалась, и от меча пали взявшие меч – но удар пришелся не по красным, а по тем, кто на самом деле развязал Гражданскую войну.
Раз начавшись, конфликт власти и Церкви так и продолжался, усугубляясь эксцессами. То революционная братва расстреляет не понравившегося им священника, то какой-нибудь его собрат ввяжется в антибольшевистскую бучу и благословит расправу с пленными красноармейцами. Пика противостояние достигло в 1922 году, во время конфискации церковных ценностей – большевики, как люди прагматичные, старались выбить из-под любого противника в первую очередь его финансовую основу.
Протопресвитер Шавельский пишет, что церковные ценности, накопленные за века, не поддавались учету. В качестве примера он приводит Новгородский Юрьевский монастырь, где в помещении колокольни было свалено огромное количество драгоценных камней и иных ценностей, завещанных на вечной хранение графиней Орловой-Чесменской. Или другой дореволюционный случай: когда понадобилось финансово поддержать бедные сибирские епархии, решили взять полтора миллиона рублей из казны какого-либо московского монастыря, поместить под проценты и помогать сибирякам. Конечно, часть богатств вывезли за границу, часть потратили во время революции, но оставалось еще немало.
В мае 1922 года был арестован патриарх Тихон. Поместили его, правда, не в тюрьму, а в Донской монастырь, но все же это было заключение, и даже в тюрьме он несколько недель посидел.
Его уже всерьез собирались судить, но 16 июня 1923 года патриарх написал заявление в Верховный суд СССР, в котором содержалось то, чего от него никто не ждал.
«Будучи воспитан в монархическом обществе и находясь до самого ареста под влиянием антисоветских лиц, я действительно был настроен к Советской власти враждебно… Все мои антисоветские действия… изложены в обвинительном заключении Верховного Суда. Признавая правильность решения Суда о привлечении меня к ответственности… раскаиваюсь в этих проступках против государственного строя и прошу Верховный Суд изменить мне меру пресечения, то есть освободить меня из-под стражи.
При этом я заявляю Верховному Суду, что я отныне Советской власти не враг. Я окончательно и решительно отмежёвываюсь как от зарубежной, так и от внутренней монархически-белогвардейской контрреволюции»[245].
До сих пор спорят, подлинное ли это заявление, и если да, то каким образом власти вынудили патриарха его написать. (Кстати, несмотря на этот шаг, он был впоследствии канонизирован как исповедник, что еще больше все запутывает.) Могли найти какой-нибудь убийственный компромат. Хотя есть и другое решение загадки. В Донском монастыре патриарх пребывал, как считается, в полной изоляции от внешнего мира. Но была ли эта изоляция действительно полной? Неужели же и газеты ему не приносили, и следователей не допускали, и «поговорить» никто из власть имущих не приходил? Тот же Сталин, к примеру, – а уж он умел убеждать.
Так что патриарх вполне мог узнать, что и Россия собрана почти вся, и хозяйство налаживается, и заключенных отпускают (даже если оттого, что их негде содержать – но ведь отпускают же!). Да, к Церкви большевики относились холодно и отчасти враждебно, но к стране и народу – хорошо, и не видеть этого было невозможно, как и не видеть сверхусилий власти, чтобы поднять державу. Так что вопрос: «Кто твой ближний?», из евангельской притчи переместился в реальную жизнь, и почему патриарх не мог вспомнить эту притчу, задать себе вопрос и на него ответить? Тем более что вторая половина Русской церкви, оказавшаяся за рубежом, недвусмысленно призывала к новой войне.
Естественно, Тихона тут же радостно освободили из-под стражи, и он занялся организационными вопросами – за годы борьбы с большевиками церковная организация пришла в состояние невыразимое, и вертикаль управления приходилось, по сути, создавать заново. Советскую власть он не полюбил, но от него любви и не требовали, достаточно было лояльности, «повиновения властям земным».
В апреле 1925 года патриарх Тихон умер. После него главой Церкви стал патриарший местоблюститель митрополит Петр (Полянский), однако он с советской властью договариваться не стал. Человек воистину несгибаемый, он более десяти лет провел в заключении, на уступки не пошел и был расстрелян в 1937 году. Митрополит Петр сделал свой выбор, став мучеником за веру, за свое понимание православия.
После его ареста фактическим главой Церкви стал самый крупный из церковных деятелей, принявших советскую власть, – архиепископ Владимирский и Шуйский Сергий (Страгородский), будущий патриарх, личность незаурядная даже по тем временам, богатым на крупных людей. О. Георгий Шавельский называет его «умнейшим и благочестивейшим» – такая оценка из уст противника большевизма многого стоит. Было и еще одно качество. Поначалу поддержав обновленцев, Сергий быстро разобрался, с кем имеет дело, ушел от них и увел свою епархию. Когда начала восстанавливаться «патриаршая» Церковь, он покаялся за этот краткий «обновленческий» эпизод, но не потихоньку, как другие епископы, а публично, в храме за литургией. Такой вот человек.
У него был совершенно иной подход к происходящему: он исходил не из того, что в советской власти неприемлемо для христианина, а наоборот – что в ней можно принять. Результаты получились удивительные.
Митрополит Петр, например, заявлял, что «социальная революция строится на крови и братоубийстве, чего Церковь приять не может». (Вообще-то говоря, любая власть строится, помимо прочего, и на этом, пример чему – деятельность на посту «хозяина земли русской» главного героя этого очерка. Однако Церковь его принимала и прославляла.) Сергий же еще в 1924 году, в послании по поводу созыва Поместного собора, писал совершенно о другом[246]:
«…Занимать непримиримую позицию против коммунизма, как экономического учения, восставать на защиту частной собственности для нашей православной (в особенности, русской) церкви значило бы забыть свое самое священное прошлое, самые дорогие и заветные чаяния, которыми, при всем несовершенстве повседневной жизни при всех компромиссах, жило и живет наше русское подлинно православное церковное общество».
Несколько неожиданный подход, не правда ли? Не о землях, храмах, сброшенных крестах и отобранных преференциях, а об основном конфликте современного (и не только современного) мира: о непримиримом противоречии десяти заповедей и золотого тельца. «Не можете служить Богу и мамоне»[247]. Ну и о несогласии со священным правом частной собственности. Вокруг этого права и вертелись события Гражданской войны – а вы думали, белая идея заключалась в чем-то другом?
(Кстати, священной частная собственность впервые была провозглашена во Франции в 1789 году, в «Декларации прав человека и гражданина»: «Статья 17. Так как собственность есть право неприкосновенное и священное, никто не может быть лишен ее иначе, как в случае установленной законом явной общественной необходимости и при условии справедливого и предварительного возмещения». И вот что любопытно: большевики в своей революции постоянно сообразовывались с французской, но 17-й пункт тихонько замылили.)
Дальше, впрочем, владыка Сергий пишет еще интереснее:
«Что этот строй не только не противен христианству, но и желателен для него более всякого другого, это показывают первые шаги христианства в мире, когда оно, может быть, еще не ясно представляя себе своего мирового масштаба, и на практике не встречая необходимости в каких либо компромиссах, применяло свои принципы к устройству внешней жизни первой христианской общины в Иерусалиме, тогда никто ничего не считал своим, а все было у всех общее /Деян. IV, 32/. Но то же было и впоследствии, когда христианство сделалось государственной религией, когда оно, вступив в союз с собственническим государством, признало и как бы освятило собственнической строй. Тогда героизм христианский, до сих пор находивший себе исход в страданиях за веру, начал искать такого исхода в монашестве, т. е. между прочим в отречении от собственности, в жизни общинной, коммунистической, когда никто ничего не считает своим, а все у всех общее. И, что особенно важно, увлечение монашеством не было достоянием какой-нибудь кучки прямолинейных идеалистов, не представляло из себя чего-нибудь фракционного, сектантского. Это было явлением всеобщим, свойственным всему православно-христианскому обществу. Бывали периоды, когда, по фигуральному выражению церковных писателей, пустели города и населялись пустыни. Это был как бы протест самого христианства против того компромисса, который ему пришлось допустить, чтобы удержать в своих недрах людей “мира”, которым не по силам путь чисто идеальный. Не возражая против владения собственностью, не удаляя из своей среды и богатых, христианство всегда считает “спасением”, когда богатый раздаст свое богатство нищим. Находясь в союзе с собственническим государством и своим авторитетом как бы поддерживая собственнической строй, христианство (точнее, наша православная церковь в отличие от протестантства) идеальной или совершенной жизнью, наиболее близкой к идеалу, считало, все-таки, монашество с его отречением от частной собственности. Это господствующая мысль и православного богослужения, и православного нравоучения, и всего православно-церковного уклада жизни…»
…Итак, второе постановление нашего поместного собора могло бы быть таким: «С решительностью отметая религиозное учение коммунизма, Священный Собор, однако, не находит непримиримых возражений против коммунизма, как учения экономического, отрицающего частную собственность и признающего все общеполезное и нужное общим достоянием, ни в священном писании, ни в подлинно церковном учении, особенно в учении древней русской православной церкви и потому приглашает и благословляет верных чад церкви бедных и неимущих, со спокойной совестью без боязни погрешить против святой веры, радостно приветствовать узаконенный Советскою властью в С.С.С.Р. Коммунистический строй, а богатых и имущих безропотно, во имя той же веры, ему подчиниться, помня слово св. писания, что “блаженнее давать паче нежели принимать” (Деян. XX, 35) и что лучше быть обиженным и лишенным, нежели обижать и лишать других “да еже братию” (I Кор. VI, 7–8)».
Как видим, Сергий Страгородский отнюдь не «шел на компромисс с большевистской властью», не «стал на путь лояльности, чтобы спасти Церковь», как сейчас говорят некоторые из его защитников. Он совершенно искренне пошел по этому пути. Такова была его позиция, хотя сейчас и уверяют, что искренне думать что-то подобное христианин не может по определению.
В 1927 году отношения Церкви и государства более-менее устоялись. Фактически ставший во главе РПЦ Сергий и временный Патриарший священный синод 29 июля 1927 года приняли знаменитую «Декларацию» о лояльности советской власти.
После двухсот лет на положении любимой рабыни, подневольной, но обласканной, оказаться на воле в не просто светском, а в атеистическом государстве было очень тяжело, причем как Церкви, так и государству. Ему ведь тоже надо было как-то выстраивать отношения с верующими и мощнейшей в стране организацией – Русской православной церковью. В ходе этого выстраивания случилось много всякого, но в конце концов митрополит Сергий, на ту пору первое лицо в Церкви, признал ее… что? Поражение? Вы так думаете? Тогда читаем:
«Одною из забот Святейшего Отца нашего Патриарха Тихона пред его кончиной было поставить нашу Православную Русскую Церковь в правильные отношения к Советскому правительству и тем дать Церкви возможность вполне законного и мирного существования… Если бы неожиданная кончина не прекратила его святительских трудов, он довел бы дело до конца.
К сожалению, разные обстоятельства, а главным образом, выступления зарубежных врагов Советского государства, среди которых были не только рядовые верующие нашей Церкви, но и водители их, возбуждая естественное и справедливое недоверие правительства к церковным деятелям вообще, мешали усилиям Святейшего…
Теперь, когда мы почти у самой цели наших стремлений, выступления зарубежных врагов не прекращаются: убийства, поджоги, налеты, взрывы и им подобные явления подпольной борьбы у нас всех на глазах. Все это нарушает мирное течение жизни, создавая атмосферу взаимного недоверия и всяческих подозрений. Тем нужнее для нашей Церкви и тем обязательнее для нас всех, кому дороги Ее интересы, кто желает вывести Ее на путь легального и мирного существования, тем обязательнее для нас теперь показать, что мы, церковные деятели, не с врагами нашего Советского государства и не с безумными орудиями их интриг, а с нашим народом и с нашим правительством».
В этих абзацах, как в зеркале, отражаются основные претензии властей к Церкви – а что еще можно вынести в начало? С самого прихода большевиков к власти их враги пытались опереться на Церковь – и часто находили там помощь и поддержку. После окончания «горячей» войны борьба не закончилась – за границей было слишком много людей, у которых в России оставалась собственность как материальная, так и нематериальная, в виде сословных привилегий, должностей, положения в государстве. Многие сумели вывезти свои капиталы, так что и деньги на борьбу имелись. В ожидании «крестового похода цивилизованного мира» и окончательного падения большевиков эта публика занималась разведкой и террором – и «церковники», враждебные большевикам, стали ее естественным союзником внутри страны. ОГПУ же была спецслужбой не из последних, и раз такие претензии выдвигались, то не на пустом месте.
Тут надо учесть еще и дату написания «Декларации». Лето 1927 года время «военной тревоги». Налеты на дипломатические представительства в Китае, разгром торгового представительства в Лондоне, убийство советского полпреда в Варшаве, возросшая активность террористов. Советское правительство открыто объявило, что готовится военное нападение на СССР. И дело даже не в возможных репрессиях против Церкви, если она смолчит. Каждому человеку, и православному в том числе, надо было бы уже как-то определиться: чью сторону он примет в надвигающейся войне? Для себя определиться, не для «галочки». Тут уже в уголке не отсидишься: либо ты защищаешь свою страну, какая бы она ни была, либо присоединяешься к её врагам.
Дальше в «Декларации» говорится о легализации церковного управления – но это вопросы организационные, их мы выпустим. И затем идет главное – то, вокруг чего до сих пор кипят споры: почему Сергий так сказал, «выкрутили руки» ему или он «спасал» Церковь, или просто испугался…
«Нам нужно не на словах, а на деле показать, что верными гражданами Советского Союза, лояльными к Советской власти, могут быть не только равнодушные к Православию люди, не только изменники ему, но и самые ревностные приверженцы его, для которых оно дорого, как истина и жизнь, со всеми его догматами и преданиями, со всем его каноническим и богослужебным укладом. Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи. Всякий удар, направленный в Союз, будь то война, бойкот, какое-нибудь общественное бедствие или просто убийство из-за угла, подобное варшавскому, сознается нами, как удар, направленный в нас. Оставаясь православными, мы помним свой долг быть гражданами Союза “не только из страха наказания, но и по совести”, как учил нас Апостол (Рим. 13, 5). И мы надеемся, что с помощью Божиею, при вашем общем содействии и поддержке, эта задача будет нами разрешена».
Простите… а что здесь такого ужасного с точки зрения православия? Разве современная Церковь находится с современным светским государством в каких-то иных отношениях? Тогда, может, подскажете – в каких именно?
Почему современный православный может быть патриотом, а сто лет назад – нет? Почему он не может принять сторону «самарян», поднимающих полумертвую державу? Потому что ему государство преференций не выделяет и денег на храмы не дает? Или потому, что те, с кем он привык чай пить, теперь на другой стороне?
Ответ на этот вопрос просто так не дается, тут надо учитывать слишком многое. Как говорит дальше митрополит Сергий:
«Мешать нам может лишь то, что мешало и в первые годы Советской власти устроению церковной жизни на началах лояльности. Это – недостаточное сознание всей серьезности совершившегося в нашей стране. Утверждение Советской власти многим представлялось каким-то недоразумением, случайным и потому недолговечным. Забывали люди, что случайностей для христианина нет, и что в совершившемся у нас, как везде и всегда, действует та же десница Божия, неуклонно ведущая каждый народ к предназначенной ему цели. Таким людям, не желающим понять “знамений времени”, и может казаться, что нельзя порвать с прежним режимом, не порывая с Православием. Такое настроение известных церковных кругов, выражавшееся, конечно, и в словах, и в делах и навлекшее подозрения Советской власти, тормозило и усилия Святейшего Патриарха установить мирные отношения Церкви с Советским правительством».
Естественно, большинство православных, от епископов до прихожан, оказались к случившемуся в октябре семнадцатого крутому повороту не готовы – революцию они представляли себе как-то иначе. И они продолжали в лучшем случае воспринимать большевиков как неких оккупантов, которых приходится до поры терпеть – это в лучшем, а в худшем активно им противодействовали. Ну, а советскому правительству «пятая колонна» в храмах была совершенно не нужна – и без того хватало врагов. Знаете, у меня есть такое подозрение, переходящее в уверенность, что политическая, а тем более подрывная деятельность в храмах была совершенно не нужна и священноначалию. И даже не «страха ради большевистска», а потому, что в храм вообще не за тем ходят.
«…Апостол внушает нам, что “тихо и безмятежно жить по своему благочестию мы можем, лишь повинуясь законной власти” (1 Тим. 2,2) или должны уйти из общества. Только кабинетные мечтатели могут думать, что такое огромное общество, как наша Православная Церковь со всей Ее организацией, может существовать в государстве спокойно, закрывшись от власти. Теперь… людям указанного настроения придется или переломить себя и, оставив свои политические симпатии дома, приносить в Церковь только веру и работать с нами только во имя веры; или, если переломить себя они сразу не смогут, по крайней мере, не мешать нам, устранившись временно от дела…»
А вот скажите: как, по мнению противников митрополита, должен был поступить «настоящий православный»? Саботировать, вредить ненавистному правительству на каждом шагу, ослабляя и без того еле живую Россию, приближая поражение в надвигающейся войне? Во имя чего? Гибель державы – не слишком ли высокая цена за возможность беспрепятственно проводить службы? Тем более не факт, что оккупационная администрация вообще позволит их проводить, а если позволит, то что она за это потребует…
Вроде бы ясное и понятное заявление произвело, как говорят в народе, «эффект разорвавшейся бомбы». Есть данные, что 90 % приходов возвратили митрополиту Сергию «Декларацию» – впрочем, данные не слишком надежные, всего из одного, причем антисоветского, источника. Такой и соврёт – недорого возьмёт. Как мы увидим чуть ниже, врали антисоветчики абсолютно беспардонно.
Как бы то ни было, с ней согласились далеко не все, причем по самым разным причинам. Кто-то действительно считал, что верующему не о чем говорить с атеистическим государством – такие вскоре стали мучениками за веру, как митрополит Петр. Некоторые ушли в раскол, другие ограничились тем, что не поминали власть за литургией. Но многие и приняли «Декларацию» – а почему они не должны были этого делать?
Впрочем, природа сопротивления была не только религиозной. Настоящее противодействие началось после того, как Сергий стал увольнять на покой сосланных епископов и перемещать действующих. Попробуй пойми: почему Иосиф, митрополит Ленинградский, ушел в раскол – потому что был не согласен с «Декларацией», или потому, что его перевели в Одессу?
Были и такие, кто не противодействовал активно, а просто не поминал Сергия или советское правительство за литургией, не молился за власти «Богохранимой страны нашей Российской». Вообще-то с точки зрения Церкви – это серьезный проступок, и наказание последовало незамедлительно, вплоть до запрещения в служении. Вот интересно: а как бы в 1912 году поступили с теми, кто перестал поминать императора?
ОГПУ тоже реагировало. Почему? Да очень просто! Неверующему советскому правительству было абсолютно безразлично, молится ли о нем Церковь. А вот врагам его было не все равно: если, вопреки прямому повелению, в храме не молятся о российских властях, значит, этим людям можно доверять, вовлекать в антисоветскую работу. Пришел, услышал, завербовал. Такое положение ОГПУ не устраивало категорически, и на «непоминающих» обрушились репрессии: аресты, ссылки, высылки в такие места, где их настроение не имело значения для безопасности государства.
Многие, впрочем, поплатились за дела мирские, как в примере со священником, кулаком и лавочником. Известно, что многие священники агитировали против колхозов. Казалось бы, что священнослужителю за дело, каким образом крестьяне пашут землю, вместе или порознь? А вот кулаку было дело – колхозы вышибали из-под него кормовую базу, бедняков. А с кем священник чай пьет?
Помните, патриарх Тихон говорил об антисоветчиках в своем окружении? Так ведь и они никуда не делись. Кто-то затаился, а кто-то и открыто заявлял, что не собирается связывать свою судьбу с судьбой атеистического государства. Всякое случалось, особенно близ границ – например, шпионаж. Нет, секретов никаких священник или церковный староста передать не могли, а вот держать конспиративную квартиру – самое милое дело. С другой стороны, и чекисты, особенно в 1937 году, часто «били по происхождению», не искали доказательств на тех, кого считали врагами Советского государства. Как говорится, Бог им всем судья, Он разберет, кто мученик, а кто нет. Но вот почему они – патриоты, а митрополит Сергий – предатель, этого я уразуметь не могу.
…На другом фланге находилась подпольная «Катакомбная Церковь», или, как их еще называли, «Истинно православные христиане» – они уже открыто не подчинялись митрополиту Сергию и считали большевистскую власть властью антихриста. Попытавшись разобраться в причинах претензий, я пришла к выводу, что они были опять же чисто политическими, без вероучительного подтекста. При Алексее Михайловиче хотя бы различным количеством перстов крестились, а здесь и того не было. Ну не нравилась им большевистская власть! Пока правительство поощряло обновленцев, еще можно было говорить об «истинности православия», а когда оно договорилось с Церковью, то вообще непонятно, в чем его смысл. Расхождение было исключительно в заповеди о повиновении властям земным.