Но были в России силы, жившие по поговорке: «кому война, а кому мать родна».

О. Тихон Шевкунов. «Экономика России выдерживала колоссальное напряжение, несмотря на гигантский рост военных расходов с 1 миллиарда 655 миллионов рублей в 1914 году до 14,5 (!) миллиардов в 1916-м. Да, внутренний и внешний долг России к февралю 1917 года вырос до 13,8 миллиарда рублей. Но такая же ситуация сложилась во всех без исключения воюющих к тому времени странах…»

Но остальные воюющие страны все-таки воевали за свои интересы. Да и значительная часть внешнего долга России приходилась как раз на союзников по Антанте. А вот что выдержала и чего не выдерживала российская экономика и почему были такие колоссальные военные расходы – тут вопрос интересный.

Начиная с 1910 года казенные заводы регулярно проваливали военные программы, и Россия вступила в Первую мировую войну абсолютно к ней неподготовленной. Мобилизационного запаса снарядов хватило на четыре месяца, а потом русские солдаты с тоскливым ужасом слушали немецкую канонаду, на которую им нечем было ответить. Мобзапас винтовок был около 5 млн штук, при том, что число мобилизованных первой очереди насчитывало 7 млн человек. Уже к ноябрю 1914 года дефицит винтовок достигал 870 тысяч, а промышленность могла дать не более 60 тысяч штук ежемесячно. Люди были, но не было оружия.

«Выручили» – если можно так сказать – частные военные заводы. Они-то снаряды давали, но… в три – пять раз дороже, чем казенные, внося свой нескромный вклад в 14-миллиардный военный бюджет. Созданное весной 1915 года Особое совещание по обороне распределяло заказы с щедростью необыкновенной – представляете, какие там были «откаты»? Московское текстильное товарищество Рябушинского официально имело 75 % чистой прибыли (а сколько неофициально?). Но это еще скромненько, а у тверской мануфактуры было уже 111 %, меднопрокатный завод Кольчугина принес за 1915–1916 годы свыше 12 миллионов прибыли при основном капитале в 10 миллионов. Капиталисты наживались на войне с редкостным бесстыдством, высасывая госбюджет с ненасытностью вампиров.

Тогда-то и состоялся знаменитый разговор императора с начальником Главного артиллерийского управления генералом Маниковским, который следовало бы высечь в граните:

«Николай II: На вас жалуются, что вы стесняете самодеятельность общества при снабжении армии.

Маниковский: Ваше Величество, они и без того наживаются на поставке на 300 %, а бывали случаи, что получали даже более 1000 % барыша.

Николай II: Ну и пусть наживают, лишь бы не воровали.

Маниковский: Ваше Величество, но это хуже воровства, это открытый грабеж.

Николай II: Все-таки не нужно раздражать общественное мнение»[140].

В словах царя, впрочем, тоже была своя сермяжная правда. Если бы Маниковский начал слишком активно выступать против «самодеятельности общества», его бы оперативно и торжественно похоронили или, скажем, сляпали обвинение и отдали под суд. И все бы пошло по-прежнему, но уже с другим человеком во главе Главного артиллерийского управления. А кто бы стал преемником – это еще вопрос. Возможно, «общество» продавило бы свою кандидатуру, а у него интерес был один: плевать на профессионализм, лишь бы не мешал наживаться.

К концу войны снарядов уже хватало – то ли по причине увеличения их производства, то ли потому, что уменьшилось количество пушек. Зато стала трещать собственно экономика – вздутые цены на военную продукцию высасывали страну. Уже в июле – августе 1916 года оптовые цены на важнейшие продукты выросли: хлеб подорожал на 91 %; сахар – на 48 %; мясо – на 138 %; масло – на 145 %; соль – на 256 %. Розничные повысились еще больше, отчасти потому, что резко уменьшилось предложение. Крестьяне в массовом порядке переставали продавать произведенные ими продукты.

«Такая “забастовка производителей”, – пишет эмигрантский историк Сергей Ольденбург, – не имела ничего общего с политическими причинами. Она объяснялась тем, что в стране ощущался товарный голод. Крестьяне взамен своих продуктов не могли получить того, что им было нужно. Не хватает тканей, обуви, железных изделий, цена на все эти товары возросла вне всякой соразмерности с ростом цен на сельскохозяйственные продукты.

“За пуд железа давали раньше 1,5 пуда пшеницы, а теперь 6; за пуд пшеницы можно было купить 10 аршин ситца, а теперь 2”, – говорил на продовольственном совещании в Петрограде в конце августа член Киевской управы Григорович-Барский. – Цены на железные изделия, например, гвозди, выросли в восемь раз»[141]. А как не быть дороговизне, если уровень определяют бешеные цены на военные поставки и производить недорогую мирную продукцию просто невыгодно? А крестьянам невыгодно отдавать продовольствие за постоянно дешевеющие бумажки, на которые и купить-то нечего.

Сельское хозяйство, и без того не блещущее здоровьем, тихо умирало. Армия в основном пополнялась за счет деревни, и к 1917 году война забрала около половины трудоспособных мужчин и четверть лошадей. Сбор хлеба, и без того недостаточный, к 1916 году сократился на 20 %, и деревня не горела желанием с ним расставаться, так что в конце года пришлось послать на село вооруженные отряды – да-да, продотряды не большевики придумали, они появились осенью 1916 года. Хлеба они, впрочем, так и не добыли.

Как и положено, советы, которые давали царю, различались на 180 градусов: от введения карточек до «упаси Господь это делать, иначе продукты вовсе исчезнут с рынка» (господа монархисты незамутненно гордятся тем, что продовольственные карточки в России ввели лишь в 1917 году). Все советы были чрезвычайно обоснованными, но толку никакого: чтобы ввести карточное распределение, надо параллельно хотя бы сажать спекулянтов, а на это власти у царя не было.

…А в столице шел форменный пир во время чумы. Троцкий описывает эту обстановочку красочно и точно:

«Спекуляция всех видов и игра на бирже достигли пароксизма. Громадные состояния возникали из кровавой пены. Недостаток в столице хлеба и топлива не мешал придворному ювелиру Фаберже хвалиться тем, что никогда еще он не делал таких прекрасных дел. Фрейлина Вырубова рассказывает, что ни в один сезон не заказывалось столько дорогих нарядов, как зимой 1915/16 года, и не покупалось столько бриллиантов. Ночные учреждения были переполнены героями тыла, легальными дезертирами и просто почтенными людьми, слишком старыми для фронта, но достаточно молодыми для радостей жизни. Великие князья были не последними из участников пира во время чумы. Никто не боялся израсходовать слишком много. Сверху падал непрерывный золотой дождь. “Общество” подставляло руки и карманы, аристократические дамы высоко поднимали подолы, все шлепали по кровавой грязи – банкиры, интенданты, промышленники, царские и великокняжеские балерины, православные иерархи, фрейлины, либеральные депутаты, фронтовые и тыловые генералы, радикальные адвокаты, сиятельные ханжи обоего пола, многочисленные племянники и особенно племянницы. Все спешили хватать и жрать, в страхе, что благодатный дождь прекратится, и все с негодованием отвергали позорную идею преждевременного мира»[142].

Еще бы при таких барышах не считать «союзнический долг» святым, а сепаратный мир – позорным!