Впрочем, вопросы высокой политики для неграмотных мужиков – темный лес. Для населения война всегда означает одно и то же: мужчины ушли, цены повысились, жить стало труднее. Если есть мотивация все это терпеть – люди терпят и воюют. Как в Великую Отечественную – немцы шли грабить и убивать, наши защищали своё, всем всё понятно. Если правительство умеет, при отсутствии прямой мотивации, её внушить – всё тоже обстоит благополучно, хотя бы какое-то время. Ну, а если война идет успешно, армия побеждает, окопы сухие, сапоги крепкие, пайки хорошие – то почему бы и не повоевать?

Российским верхам был прямой резон добиваться участия страны в войне. Услужение Белому Господину. Обогащение на военных поставках. Наконец, так называемому обществу попросту задурили головы – это нетрудно, никакого интернета не требуется, достаточно газет. Однако выразился общественный патриотизм большей частью в разгроме немецких магазинов и германского посольства в Петербурге, спешно переименованном по этому поводу в Петроград, чтобы не называлась столица на немецкий манер. (Попутно лишили имя города сакрального смысла – вместо града Святого Петра он стал просто городом Петра. Возможно, даже и царя, но обычного человека, не апостола.)

Однако читающее общество не сидело в окопах. Там сидели совсем другие люди, которые против немцев, в общем-то, ничего не имели. Всяко уж не больше, чем против англичан, которых было полно среди директоров фабрик и рудников. О том, насколько русский солдат понимал причины этой войны, в свое время писал генерал Брусилов:

«Даже после объявления войны прибывшие из внутренних областей России пополнения совершенно не понимали, какая это война свалилась им на голову. Сколько раз спрашивал я в окопах, из-за чего мы воюем, и всегда неизбежно получал ответ, что какой-то там эрц-герец-перц с женой были убиты, а потому австрияки хотели обидеть сербов. Но кто же такие сербы – не знал почти никто, что такое славяне – было также темно, а почему немцы из-за Сербии вздумали воевать, было совершенно неизвестно».

О да, этот народ, конечно, не был обманут. До такого российская элита не снисходила – чумазому политику втолковывать! Сказано воевать – вот и иди воевать! Это Брусилов еще не спрашивал у солдат, где находится Константинополь, – вполне мог получить ответ: «Вроде в нашей губернии такого нету – может, в соседней?»

С одеждой, пайками и пр. тоже было так себе. Торговцы наживались на военных поставках. Самое милое дело – получить госзаказ и поставить какую-нибудь дешевую заваль. Кто проверять-то будет – не свое ведь… Полковые интенданты тоже не отставали. Еще Суворов говорил: «Любого интенданта после пяти лет службы можно вешать без всякого суда». Читали великий роман «Петр Первый»? Там все сказано, вот только некому было повелеть: «Подряды все передать Бровкину!» Да и был ли такой Бровкин в каждом военно-промышленном комитете?[134]

Ну и на закуску: армейские порядки определялись старой доброй практикой социального расизма – офицеры солдат считали за людей третьего сорта (если вообще держали их за людей). Не все – но многие, очень многие. А порядки в полку определялись полковым собранием, и тех, кто «миндальничал» с нижними чинами, могли очень сильно не одобрять.

Вот маленький штришок к портрету русской армии – фрагмент из воспоминаний Н. Т. Фомина, который во время войны был солдатом. Обратите внимание – дело происходит на фронте, причем Фомин – не простой солдат, а разведчик.

«Как-то раз настала моя очередь идти на кухню. Я должен был принести ужин для своих товарищей. Взял два котелка, получил четыре порции борща, иду обратно. А навстречу полковник Зайченко. Я вытянулся, повернул к нему лицо – ем глазами, что называется. Но, должно быть, вид мой не понравился командиру полка. Впрочем, и немудрено: огромные валенки, бумазейная цветная телогрейка не придавали мне бравого вида. А тут еще полные котелки не дают возможности вытянуться во фронт. Полковник остановил меня:

– Ты какой роты?

Отвечаю, как положено по уставу:

– Я рядовой солдат команды разведчиков 130-го пехотного Херсонского его императорского высочества великого князя Андрея Владимировича полка.

– А кто я буду?

– Вы изволите быть командиром 130-го пехотного Херсонского его императорского высочества великого князя Андрея Владимировича полка – полковник Зайченко.

– Перед кем полагается во фронт становиться?

Начиная от государя императора и государыни императрицы, я перечисляю, перед кем солдат должен становиться во фронт. У командира полка не хватило терпения выслушать до конца, и он прервал меня:

– А как ты думаешь, передо мною положено становиться во фронт?

– Так точно, положено!

– Почему не стал?

– Руки заняты котелками, ваше высокоблагородие.

– Вот оно что, – иронически протянул полковник. И вдруг как закричит: – Службу не знаешь! Слушай мою команду! Направо! Шагом марш!

Обливаясь борщом, я пошел, стараясь как можно лучше отбить шаг. Но в огромных валенках это невозможно было. Прошел шагов 50, слышу команду: “Кругом, марш!” Повернулся я и пошел обратно. Поравнявшись с командиром полка, стал во фронт. А руки по-прежнему заняты котелками, в которых борща осталось уже наполовину.

Командир полка опять дает команду:

– Направо, шагом марш!

Я точно выполняю команду, отошел метров за 60, иду дальше – не слышу команды. Ну, думаю, оставил меня мой мучитель. Прошел еще немного, поворачиваю голову. А он издали наблюдает. “Кругом! – кричит. – Бегом ко мне!” Добежал я до него, он как начал, как начал меня ругать, какое я, мол, имел право оглядываться. И устава-то я не знаю, и чинопочитания не понимаю. Стою, слушаю, молчу. Попробуй не то что возразить, а слово вымолвить в свое оправдание, еще хуже будет.

Когда устал ругаться, опять подает команду: “Шагом марш!” Потом снова: “Кругом, марш!” И так долго он еще, издеваясь, гонял меня туда и обратно.

Вернулся я в казарму с пустыми котелками. Товарищи накинулись на меня: где пропадал – люди в других отделениях давно отужинали. А я перевернул пустые котелки и рассказал, как полковник Зайченко оставил нас без ужина, учинив мне строевые занятия с котелками».

Такая вот мелкая история. Как господин полковник ради своих понтов оставил команду разведчиков без обеда. Сразу после Февраля, кстати, он тихо куда-то слился, и неудивительно – солдатский комитет многое бы ему припомнил.

А вот и общий портрет, кисти того же Троцкого, – кстати, одной из его профессий была военная журналистика. Врет, конечно, – правду ведь пишут только монархисты…

«Мобилизовано было около 15 миллионов человек, которые заполняли депо, казармы, этапные пункты, толпились, топтались, наступая друг другу на ноги, ожесточаясь и проклиная. Если для фронта эти человеческие массы были мнимой величиной, то они являлись очень действительным фактором разрухи в тылу. Около 5 1/2 миллиона числились убитыми, ранеными и в плену. Число дезертиров росло. Уже в июле 1915 года министры причитали: “Бедная Россия. Даже ее армия, которая в былые времена наполняла мир громом побед… и та оказывается состоящею из одних только трусов и дезертиров”.

…Все искали, на кого бы свалить вину. Обвиняли поголовно евреев в шпионаже. Громили людей с немецкими фамилиями… Штабы и Дума обвиняли двор в германофильстве. Все вместе завидовали союзникам и ненавидели их. Французское командование щадило свои армии, подставляя русских солдат. Англия раскачивалась медленно. В гостиных Петрограда и штабах фронта мило шутили: “Англия поклялась держаться до последней капли крови… русского солдата”. Эти шуточки ползли вниз и доползали до фронта. “Все для войны!” – говорили министры, депутаты, генералы, журналисты. “Да, – начинал размышлять в окопе солдат, – они все готовы воевать до последней капли… моей крови”[135].

Русская армия потеряла за всю войну убитыми более, чем какая-либо армия, участвовавшая в бойне народов, именно около 2 1/2 миллиона душ, или 40 % потерь всех армий Антанты[136]. В первые месяцы солдаты гибли под снарядами, не рассуждая или рассуждая мало. Но у них накоплялся со дня на день опыт, горький опыт низов, которыми не умеют командовать. Они измеряли масштаб генеральской путаницы бесцельными передвижениями на отстающих подошвах и числом несъеденных обедов. От кровавой мешанины людей и вещей исходило обобщающее слово: бессмыслица, которое на солдатском языке заменялось другим, более сочным словом…

Во время отступления из Галиции издан был секретный приказ верховного главнокомандующего: пороть солдат розгами за дезертирство и другие преступления. Солдат Пирейко рассказывает: “Стали пороть солдат розгами за самый мельчайший проступок, например за самовольную отлучку из части на несколько часов, а иногда просто пороли для того, чтобы розгами поднять воинский дух”. Уже 17 сентября 1915 года Куропаткин записывал, ссылаясь на Гучкова: “Нижние чины начали войну с подъемом. Теперь утомлены и от постоянного отступления потеряли веру в победу”.

В это же приблизительно время министр внутренних дел отзывался о находящихся в Москве 30 000 выздоравливающих солдат: “Это буйная вольница, не признающая дисциплины, скандалящая, вступающая в стычки с городовыми (недавно один был убит солдатами), отбивающая арестованных и т. д. Несомненно, что в случае беспорядков вся эта орда встанет на сторону толпы”. Тот же солдат Пирейко пишет: “Все поголовно интересовались только миром… Кто победит и какой будет мир – это меньше всего интересовало армию: ей нужен был мир во что бы то ни стало, ибо она устала от войны”».

А ведь это всего-навсего осень 1915 года, прошел лишь год войны, и уже такой блистательный результат! На фронте росло глухое недовольство. Вдобавок ко всему в чью-то умную голову пришла идея отправлять на позиции разного рода «неблагонадежный элемент» – радикально настроенных студентов, забастовщиков. Это было все равно что подкинуть огоньку в ворох соломы[137].

«…Первоначально разрозненные революционные элементы тонули в армии почти бесследно, – пишет Троцкий. – Но по мере роста общего недовольства они всплывали. Отправка на фронт, в виде кары, рабочих-забастовщиков пополняла ряды агитаторов, а отступления создавали для них благоприятную аудиторию. “Армия в тылу и в особенности на фронте, – доносит охранка, – полна элементами, из которых одни способны стать активной силой восстания, а другие могут лишь отказаться от усмирительных действий”. Петроградское губернское жандармское управление доносит в октябре 1916 года, на основании доклада уполномоченного Земского союза, что настроение в армии тревожное, отношения между офицерами и солдатами крайне натянутые, имеют место даже кровавые столкновения, повсюду тысячами встречаются дезертиры. “Всякий, побывавший вблизи армии, должен вынести полное и убежденное впечатление о безусловном моральном разложении войск”»[138].

Осенью 1916 года армия была на грани восстания. Ситуацию отчасти разрядил знаменитый «Приказ № 1» – о введении демократических порядков, создании солдатских комитетов и пр. С одной стороны, он окончательно разложил армию, с другой – на год отсрочил полный ее развал. И то – осенью 1917 года армия развалилась, но все же не взорвалась. А вот на флоте офицеров кидали за борт еще весной семнадцатого – но на флоте и порядки жестче армейских, и офицеры считают себя суперэлитой вооруженных сил. А если учесть, что Балтийский флот в боевых действиях практически не участвовал, трудно даже представить себе, что творилось на кораблях…

Настроения в тылу были примерно такими же, как и на фронте. Всем было уже всё равно, чем закончится война – победой или поражением, лишь бы кончилась хоть как-нибудь. А ведь и правда: что изменится в жизни русского рабочего или крестьянина, в случае хоть первого, хоть второго? Да ничего! Зато мужчины вернутся, бабам не надо будет на пашне надрываться.

А из дому шли письма… А в тылу проводилась столыпинская реформа…

Из прошения крестьянок-солдаток с. Браницы императрице Александре Федоровне. 10 октября 1916 года. «Нашими односельчанами, сельским старостою… и другими до 50 человек, владеющими земельными наделами от 20 до 40 дес., возбуждено ходатайство перед Черниговской землеустроительной комиссией о выделении их из нашего общества на отдельные отрубные участки. А так как наша земля местами чернозем, серопесчаная и низменная, каковая разделена на три части, из коих попеременно две под посевом, а третья под паром… то для этих участков вышепоименованными лицами намечена самая лучшая общественная земля. Несмотря на то, что наши мужья и сыны в настоящее время сражаются на войне и мы остались одни беззащитные женщины с малыми детьми, а также и на то, что общество наше, более 1000 хозяев, не дало согласие на это выделение, так как большинство их владеет участками от 1 до ½ дес. И если при выделении придется получить участок на болоте или песке, то значит нужно остаться навсегда нищим и обиженным…

Для получения согласия на то общества землемер приказал нашему сельскому старосте посылать к нему на квартиру по 10 человек для подписи, когда же землемер узнал, что все общество не согласно подписываться на означенное выделение, то объявил обществу, что кто не подпишется и не укажет своего участка земли, тот будет лишен навсегда своего земельного надела. Желая, чтобы наши мужья и сыновья, коих Господь удостоит возвратиться с поля брани живыми, застали свои собственные участки в таком виде, в каком они их оставили, уходя на войну, мы, как жены их и матери, вынуждены были не допустить означенную комиссию к производству упомянутого выделения, причем одна из наших солдаток, Домникия Острянкина, заявила комиссии, что теперь не время делить землю на участки, так как наши мужья и сыны на войне, а лучше отложить это дело до окончания войны, за что урядник приказал нашему сельскому старосте С. Костенко заключить Острянкину в карцер. Видя неправильное постановление урядника, мы начали протестовать против этого и защищать Острянкину, вследствие чего и нас некоторых женщин арестовали и препроводили в козелецкую тюрьму для 6-месячного заключения, оставив наши крохотные хозяйства с малыми детьми на произвол судьбы; благодаря только главного начальника Киевского военного округа Троцкого, по приказанию которого нас через некоторое время освободили, но и то не всех; вышеупомянутую же Острянкину освободили после ее там умопомешательства…»[139]

Когда ж столыпинскому «успешному крестьянину» и обнести односельчан, как не во время войны? С бабами-то справиться проще. Землемеру и уряднику можно за такое дело и «барашка в бумажке» поднести. Счастье солдаток, что кто-то «капнул» начальнику военного округа – надо полагать, кто-нибудь из случайно узнавших о том безобразии фронтовых офицеров. А как вы думаете: мужья этих женщин на фронте, прочитав письмецо из дому, – они, конечно, с удвоенным энтузиазмом ринутся в бой «за Веру, Царя и Отечество», ради Константинополя и черноморских проливов? Зная, что их семьи не пропадут, будет им от государства прокорм и защита.

Почему-то я нисколько в этом не сомневаюсь.