Вот долго думала: писать про сословия или же не писать? С одной стороны, тема большая и нудная, с другой – вроде бы всем всё известно. А копнёшь – так и вообще ничего не понятно, потому что мышление у россиян нынче другое. Все мы родом из СССР, избалованы советской жизнью, в которой царило железобетонное убеждение: все люди равны, вне зависимости от того, кто, где и от каких родителей родился. Нет, конечно, у них разные мозги, разное благосостояние семьи, разные возможности и «мохнатые лапы», но ни в одном законе не записано, что дочка уборщицы не имеет права поступать в университет, а сын рабочего может быть принят, только если останется свободное место, на которое не претендуют дети чиновников.
А ведь были времена, и не так уж давно, когда такие вещи писались в законах. Иначе с чего бы крестьянину Михаилу Ломоносову, чтобы поступить в Греко-славяно-латинскую академию в Москве, потребовалось подделывать документы, выдавая себя за сына холмогорского дворянина? А не подделал бы – и не было бы у нас великого ученого.
Сейчас тема сословий рассматривается исключительно на уровне «Дворянских собраний». Кто из монархистов не старается причислить себя к дворянам? Кто не старается, тот и не монархист – велика радость перед каждым дворянчиком шапку ломать.
Но что такое на самом деле сословное устройство общества? Это вовсе не спор о местах и титулах, это нечто другое. Можно ли сказать, что это практика социального расизма? А почему нельзя, когда это она и есть…
…Каждый человек, родившийся в Российской империи, от рождения принадлежал к одному из сословий. И по этой причине – исключительно в силу рождения в том или ином доме, от тех или иных половых клеток, имел разные права и разные обязанности. Одна из причин напряженности в российском обществе как раз и состояла в том, что у дворянского сословия за время правления Романовых права увеличились, а обязанности скукожились. Сперва им отдали в личную собственность землю и людей, к ней прикрепленных, потом освободили от обязательной службы. А народ, соответственно, послаблений не получал, наоборот, многие стали из крепостных – рабами.
Дворяне от сладкой жизни вырождались (думаете, почему провалилась реформа 1861 года?), крестьяне от горькой – озлоблялись. А когда во Франции рухнул аналогичный заповедник средневековья, в России задумались: «А что – так можно было?» Задумались, естественно, верхи общества – низы ни о какой революции и не слышали. Но о справедливости мрачно мечтали.
Основными сословиями в России были: дворянство, духовенство, купечество, мещанство, цеховые ремесленники, казаки, крестьяне, инородцы. Все со своими особенностями и правами… или их отсутствием, что не менее важно.
…В истории Кровавого воскресенья очень меня удивил один момент. Сюжет, надеюсь, подробно излагать не надо? Рабочие пошли к Зимнему дворцу, понесли царю петицию, в которой жаловались на беспросветную жизнь. Там содержались и политические требования – не без того, но в целом ситуация была вполне управляемая. Николай I, который своих подданных не боялся нисколько, который говорил с народом из экипажа во время холерного бунта, просто вышел бы на балкон Зимнего дворца и принял петицию – с него бы сталось так поступить! От его тезки никто такого подвига не требовал, да и сидел он в то время в 25 верстах от Петербурга в Царском Селе – но генерал-адъютанта хотя бы мог послать?
Вместо этого случилось то, что случилось – непонятно, зачем и на кой мирная демонстрация рабочих была расстреляна. Именно после этого лозунг «Долой самодержавие!» стал в России массовым.
И вот что меня удивило. 19 января, через десять дней после расстрела, состоялась-таки «встреча императора с рабочими». «Рабочие» были, естественно, отобранные и проинструктированные. И вот что сказал им император:
«Прискорбные события, с печальными, но неизбежными последствиями смуты, произошли оттого, что вы дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей родины. Приглашая вас идти подавать Мне прошение о нуждах ваших, они поднимали вас на бунт против Меня и Моего правительства, насильно отрывая вас от честного труда в такое время, когда все истинно-русские люди должны дружно и не покладая рук работать на одоление нашего упорного внешнего врага.
Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызывает и неповинные жертвы. Знаю, что не легка жизнь рабочего. Многое надо улучшить и упорядочить, но имейте терпение. Вы сами по совести понимаете, что следует быть справедливыми и к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности. Но мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах – преступно. В попечениях Моих о рабочих людях озабочусь, чтобы все возможное к улучшению быта их было сделано, и чтобы обеспечить им впредь законные пути для выяснения назревших их нужд.
Я верю в честные чувства рабочих людей и в непоколебимую преданность их Мне, а потому прощаю им вину их. Теперь возвращайтесь к мирному труду вашему, благословясь, принимайтесь за дело вместе с вашими товарищами, и да будет Бог вам в помощь»[131].
Вы что-нибудь поняли? В чем заключалась вина рабочих, которую прощал им император? Не в стачке, которая предшествовала походу к Зимнему дворцу, а в том, что они посмели обратиться к нему, «мятежною толпой заявляя о нуждах». Почему подать прошение – это бунт против царя? Демонстрация 9 января была мирной, правительство и сам царь об этом прекрасно знали. В чем же дело?
А дело в законе: подавать петиции на высочайшее имя низы Российской империи права не имели. В нарушении закона и заключался «мятеж». При этом, как сам царь признает, «законных путей для выяснения назревших нужд» рабочих не существовало. Вот как подати платить – тут они сыны Отечества, а как пожаловаться – «царь-батюшка» оказался каким-то… двоюродным.
Что это такое? А это сословное общество, господа!
Для сравнения: в многократно проклинаемом ГУЛАГе любой заключенный имел право обращаться в любые инстанции, включая Сталина, и лагерной администрации запрещено было не то что задерживать эти обращения, но даже знакомиться с ними. Нет, не факт, что письма отсылали по адресу – но, по крайней мере, были обязаны.
…Жить там, где нравится, в Российской империи тоже имел право далеко не каждый. Поговорка «где родился, там и пригодился», конечно, хороша и патриотична, но тому же Ломоносову не подходит. А ведь у нее есть и второй смысл: нечего, мол, дергаться, от судьбы не уйдешь. Потому что в 1861 году народ не получил свободы, а всего лишь крепостную зависимость вместо рабства. Как говорится, и то хлеб… но горьковат испекся. С лебедой, наверное…
До 1906 года крестьянин не имел права свободно выбирать себе место жительства, он был приписан к определенному сельскому обществу, там же платил налоги, и даже если уходил на заработки, его могли в любой момент как по решению общества, так и по решению городских властей вернуть обратно. Право выбора места жительства было дано лишь в 1906 году, и то с множеством ограничений.
Кстати, даже переселившись в город, крестьянин был обязан по-прежнему платить в своем обществе налоги и переложенные на деньги натуральные повинности. Что это такое? Ведь вроде бы крепостной зависимости давно нет, барину грибы-ягоды-холсты уже не носят. А это работа на общественные нужды, которые государство радостно перевалило на крестьянские плечи. Содержание и ремонт дорог, предоставление подвод для казенных надобностей, тушение пожаров (в том числе лесных), борьба с наводнениями, вредными насекомыми, несение караулов и пр. Зачем заводить государственные департаменты, если и это можно взвалить на местных жителей наравне с образованием и медициной?
Мещане тоже относились к податному сословию, тоже были приписаны к определенному обществу, как и цеховые ремесленники к своему цеху, но их и в принципе было меньше, и обложения легче. А вот знаменитые разночинцы – это вообще не сословие, а некая расплывчатая категория лиц, отбившихся от своего сословия и не прибившихся к другому. Мещанин или крестьянин, получивший образование, сын священника, не ставший служить, отставной солдат… кого там только не было!
Вообще в сословном обществе много самых разных тонкостей. Например, владеть крепостными могли только потомственные дворяне, вести торговые дела – только купцы. Офицерами в армии до последних лет империи были преимущественно дворяне, и лишь Русско-японская война открыла доступ к военным чинам представителям низших сословий. Но еще в 90-е годы XIX века сословные границы в армии держались крепко. Когда отец маршала Тухачевского решил жениться на крестьянке, офицерское собрание не признало его брак, и тому пришлось уволиться из полка. Правда, на карьере его сына «низкое» происхождение не отразилось – хотя кто знает, как бы она шла, если бы не война, выбившая кадровое офицерство…
…Кроме сословных границ в законах, были еще и сословные границы в головах.
Лев Толстой в статье «О голоде» обрисовывает различие между человеком из «общества» и крестьянином:
«В последние 30 лет сделалось модой между наиболее заметными людьми русского общества исповедовать любовь к народу, к меньшому брату, как это принято называть. Люди эти уверяют себя и других, что они очень озабочены народом и любят его. Но все это неправда. Между людьми нашего общества и народом нет никакой любви и не может быть.
Между людьми нашего общества – чистыми господами в крахмаленных рубашках, чиновниками, помещиками, коммерсантами, офицерами, учеными, художниками и мужиками нет никакой другой связи, кроме той, что мужики, работники, hands, как это выражают англичане, нужны нам, чтобы работать на нас.
Зачем скрывать то, что мы все знаем, что между нами, господами, и мужиками лежит пропасть? Есть господа и мужики, черный народ. Одни уважаемы, другие презираемы, и между теми и другими нет соединения. Господа никогда не женятся на мужичках, не выдают за мужиков своих дочерей, господа не общаются как знакомые с мужиками, не едят вместе, не сидят даже рядом; господа говорят рабочим ты, рабочие говорят господам вы. Одних пускают в чистые места и вперед в соборы, других не пускают и толкают в шею; одних секут, других не секут.
Это две различные касты. Хотя переход из одной в другую и возможен, но до тех пор, пока переход не совершился, разделение существует самое резкое, и между господином и мужиком такая же пропасть, как между кшатрием и парием».
Известный русский философ Николай Бердяев развил эти мысли до степени, уже подходящей к проповедям некоего австрийского художника. В труде «Философия неравенства» он писал:
«“Просветительное” и “революционное” сознание… затемнило для научного познания значение расы. Но объективная незаинтересованная наука должна признать, что в мире существует дворянство не только как социальный класс с определенными интересами, но как качественный душевный и физический тип, как тысячелетняя культура души и тела. Существование “белой кости” есть не только сословный предрассудок, это есть неопровержимый и неистребимый антропологический факт»[132].
В общем, вперед, циркуль в руки – черепа мерить!
Вот еще история, которая немало меня удивила. В январе 1878 года народница Вера Засулич, придя на прием к петербургскому градоначальнику Трепову, выстрелила в него из револьвера. Причина была в том, что за полгода до того оный градоначальник приказал высечь политического заключенного, который не снял перед ним шапку. История с поркой вызвала громкий скандал, более того, суд присяжных Засулич оправдал!
Но есть в этой истории и некоторые странности. Официально телесные наказания были в России окончательно отменены лишь в 1904 году, а до того на российский просторах секли крестьян, секли солдат, а до 1893 года и женщин, и никого это особо не волновало, никто по этому поводу револьверами не размахивал. Почему вдруг именно этот случай вызвал такую реакцию?
Все просто. Высеченный народник Боголюбов, кроме того, что являлся политическим заключенным, относился еще и к духовному сословию – то есть к тому, в отношении которого порка была запрещена. Кстати, он получил 15 лет каторги за организацию мирной оппозиционной молодежной демонстрации возле Казанского собора – это к вопросу о гуманности правосудия в Российской империи. Ну, а поскольку приговоры к каторжным работам обычно сопровождались лишением прав состояния, в том числе и сословных привилегий, то градоначальник был в своем праве и никаких законов не нарушал. Однако общество с этим не согласилось.
У меня тут лишь один вопрос: а если бы Боголюбов был крестьянином, возбудилось бы по этому поводу столичное общество?
Мы сейчас даже представить себе не можем, до какой степени революционерами были большевики, объявившие полное равенство всех граждан РСФСР. Бытовал у них, правда, в некоторых областях классовый подход, который не заклеймил из современных историков только совсем ленивый, как страшное нарушение прав человека. Хотя был он, по сути, всего лишь вывернутым наизнанку сословным принципом. Естественно, бывшей верхушке общества он не понравился: одно дело, когда мы стоим у кого-то на голове, и совсем другое дело – когда кто-то стоит на голове у нас. Но ничего экстраординарного здесь не было. Соблюдался этот принцип не слишком строго (специалисты нужны!), продержался недолго и был окончательно упразднен за ненадобностью в 1936 году.
А что касается «социального расизма» в головах, так ведь он никуда и не делся. За примерами далеко ходить не надо.
…1 июля 1918 г. белый отряд подполковника Смолина устроил налет на станцию Тугулым, где было расстреляно 17 человек из железнодорожной охраны, 10 бойцов красного летучего отряда и 4 сестры милосердия. Так вот кто бы мне объяснил, почему расстрел четырех великих княжон – это трагедия мирового масштаба, а смерть четырех девушек, походя пристреленных белыми на станции Тугулым, – эпизод войны?