К моменту приезда Бутакова в Оренбург первая шхуна «Константин» была уже готова и начали строить вторую. Бутакову предстояло достроить вторую шхуну, перевезти ее на Арал, а затем приступить к исследованиям.

Часть матросов должна была прибыть из Астрахани, остальных надо было набрать из оренбургского гарнизона. Помощником к Бутакову назначили толкового прапорщика корпуса флотского штурмана Ксенофонта Поспелова, хотя и весьма пьющего. Впрочем, этим на краю империи в Оренбурге кого-то удивить было трудно. Удивлялись скорее непьющим, к которым относились с известным недоверием. И в самом деле, что можно ожидать от субъекта, который от водки морду воротит?

Оренбургские офицеры встретили новоприбывшего моряка со всем радушием. Когда на пирушке в честь новоприбывшего Бутакову дали слово, тот поднял бокал:

– Господа! Я нашел здесь прекрасное общество и, прямо сказать, удивлен тому, как вы все здесь оказались?

– Дорогой, Алексей Иваныч! Все мы сосланы сюда на исправление. Кстати, а за что сосланы вы?

– Я не сослан! – обиделся Бутаков. – Я по своей воле!

Офицеры переглянулись:

– Что ж, тогда выпьем за романтизм. Это нынче такая редкость!

Генерал Обручев тоже был приветлив. Пригласил Бутакова домой, где напоил чаем. Супруга Обручева Матильда Петровна самолично подливала гостю из самовара, расспрашивая о столичных новостях. Губернатор лишь периодически пытался перевести разговор на более важные темы:

– Арал для нас очень важен, ибо, опираясь на речные коммуникации, мы сможем легко проникнуть туда, куда ранее и не помышляли! Осознаете ли свою ответственность?

– Еще как сознаю! – кивнул Бутаков и потянулся за вареньем.

В гостиной над столом висел большой портрет губернаторши. Бутаков его похвалил:

– Прекрасно написано! Чувствуется академическая школа!

Хозяйка заулыбалась:

– Вы зря думаете, что у нас здесь совсем уж глушь. Писал портрет действительно выпускник академии художеств живописец Шевченко.

– Он приехал запечатлеть оренбургские пейзажи? – удивился Бутакова.

– Он приехал, чтобы отбыть четверть века в солдатах за столичные безобразия! – ответил вместо супруги Обручев.

Рассказав Бутакову о его будущих задачах, генерал-губернатор пообещал всяческое содействие:

– По дороге в Раим и на месте будьте настороже. Край у нас самый разбойничий, так что головы лишиться можно в два счета.

– А как быть с художником? – спросил Бутаков. – Может быть, откомандируете вашего ссыльного? Мне нужен толковый рисовальщик береговой линии.

– Этого нельзя, – вздохнул генерал-губернатор. – Государь лично распорядился за пасквильные порнографические картинки не давать Шевченко ни бумаги, ни карандашей!

– Так я же не для своего удовольствия прошу, – огорчился лейтенант, – а для дела государственной важности!

– Понимаю, но… – развел руками Обручев, затем, помолчав, добавил: – Буду думать…

Почти одновременно с Бутаковым приехал в Оренбург и штурманский штабс-капитан Макшеев:

– Прибыл в ваше распоряжение для описи берегов Аральского моря!

Бутаков протянул руку:

– Меня зовут Алексей Иванович. А как вас по батюшке?

– Тоже Алексей Иванович! – рассмеялся Макшеев.

– Выходит, мы с вами тезки?

– Полные!

Первым делом Бутаков занялся постройкой четырнадцатиметровой двухмачтовой шхуны «Николай». По существу, это была даже не шхуна, а шхунка с двумя пушками и командой в два десятка человек. Строили шхуну в Оренбурге, а так как толковых корабелов там не было, то и первая, и вторая шхуны строились с большими огрехами.

– Ты теперь у нас един в трех лицах! – шутили над Бутаковым армейские офицеры. – И судостроитель, и капитан шхуны, и командующий экспедицией!

Все обстояло именно так – дел у Бутакова действительно хватало.

Еще до постройки «Николая» встал вопрос, а где будут базироваться шхуны, ведь на берегах Арала нет ничего даже отдаленно похожего на какую-нибудь рыбацкую деревню? Выслушав все сетования Бутакова, генерал-губернатор Обручев вздохнул:

– Делать нечего, Алексей Иванович, придется строить вам порт самим! Кстати, относительно художника возьму все же ради дела грех на душу. Вот мой приказ командиру Орского гарнизона об откомандировании Шевченко в ваше распоряжение. Так что, в случае монаршего гнева все шишки мне!

– Не знаю, как и благодарить! – обрадовался Бутаков.

– Какая там к черту благодарность, – махнул рукой Обручев. – Лишь бы польза была!

Место для будущей базы будущей флотилии нашел в устье реки Сырдарьи инженер-топограф Карл Герн. Вскоре там начали строить прибрежный форт, названный Раимом в честь похороненного некогда киргизского батыра Райымбека.

Форт построили на вершине прибрежного холма, вокруг разрушенного мавзолея. Все необходимые материалы от кирпича, смолы и извести до ветряных мельниц пришлось везти из Оренбурга, для чего Обручев выделил почти полторы тысячи верблюдов.

Особая беда была с лесом, которого в степи не сыщешь. Поэтому бревна возили из Башкирии за тысячу верст.

– Поистине наши бревна не сосновые, а золотые! – говорили доставлявшие лес крестьяне.

Так как топить печки дровами было бы неслыханным мотовством, обогревались исключительно сухим камышом и тростником, которого, впрочем, на аральских берегах было в достатке.

Единственно, в чем повезло, так это в том, что вокруг Раима было полно глинистых болот, из которых делали вполне сносный кирпич.

Один из современников так описал внешний вид Раима: «С восходом солнца мы близко уже подошли к Раимскому укреплению. Вид со степи на укрепление грустнее еще, нежели на Калу-Иргиз. На ровной горизонтальной линии едва-едва возвышается над валом длинная, камышом крытая казарма. Вот и весь Раим… Подъезжая к самому укреплению, открывается зеленая широкая полоса камыша, и кое-где из темной зелени выглядывает серебристая Сыр-Дарья… Между двумя широкими озерами высовывается мыс…»

В том же 1847 году в Раим прибыли первые поселенцы – 26 семей оренбургских казаков. Это значило, что в будущем Раим станет пограничной казачьей станицей.

* * *

Когда строительство «Николая» завершили, шхуну снова разобрали на части и, разложив по телегам, подготовили для перевозки. Как оказалось, доставить до Арала судно было не легче, чем построить. Для доставки судна в Раим потребовались сотни телег, тысячи верблюдов и лошадей. Везти предстояло не только разобранную на составные части шхуну, ее оборудование, две пушки, боеприпасы, но и запас продовольствия. Гнали с собой и скот.

По дороге обоз с разобранной шхуной завернул в Орск, совсем уж заштатный городок. Местные остряки так и говорили:

– Мы тут живем на краю географии!

Бутаков предъявил коменданту приказ генерал-губернатора. Тот пробежал глазами, затем сочувственно посмотрел на лейтенанта:

– Ну и хлебнете вы с этим субъектом лиха!

Бутаков напрягся:

– Неужели такой смутьян?

– Хуже, – крутнул головой комендант. – Пьяница наигорчайший, пропивается до исподнего!

– А где вы найдете у нас в России тверезого живописца! – ответил Бутаков, хотя новость была не из приятных.

Пьяниц лейтенант не любил.

Обрадованный новым назначением, Шевченко на радостях даже пить бросил, хотя и ненадолго.

– Я так люблю писать пейзажи! – признался он Бутакову.

– Мне нужен не пейзажист, а рисовальщик, четко и правдиво срисовываюший береговую линию и не более того! – ответил лейтенант.

– А в свободное время? – заискивающе заглянул в глаза Бутакову Шевченко.

– В свободное не возбраняется! – кивнул тот сухо.

Вот и Орск остался позади. Теперь до самого Арала была одна бескрайняя степь, полная смертельной опасности. За сутки обоз проходил не более двадцати пяти верст. На ночлег становились по всем правилам военной науки, с караульными и заряженными пушками, так как в степи было неспокойно. Дорогой солдаты и матросы собирали лошадиный и верблюжий навоз – единственное доступное топливо.

– Что за служба у нас. По степи ходить да какашки собирать, кому рассказать, засмеют! – шутили меж собой солдаты и матросы.

Художник Шевченко, хоть и был в солдатском чине, ехал привилегированно, в повозке с штабс-капитаном Макшеевым. Так решил Бутаков.

Когда прапорщик Поспелов высказал лейтенанту, что сие неправильно, тот нахмурился:

– А кто мне линию береговую рисовать будет? Ты сумеешь?

– Я нет! – честно признался прапорщик.

– То-то и оно! – многозначительно хмыкнул Бутаков.

Как ни торопился Бутаков, но до Раима добрались только к концу мая и сразу же приступили к сборке шхуны, которую завершили лишь в июле.

* * *

В том же месяце, не теряя времени, вышли в первое плавание. На борту «Николая» было двадцать семь человек, включая четырех офицеров. В единственной тесной каютке, помимо Алексея Бутакова, штабс-капитана Макшеева и штурмана Поспелова, разместились топограф Акишев, фельдшер Истомин и… солдат Шевченко.

Берега Арала мертвы и печальны. Бесконечная водная гладь сливается в туманной мгле с таким же бесцветным, неподвижным небом. Ни одного облачка не пронесется по раскаленному небу, и только пышет от нагретых песков берега тяжелым и удушливым жаром.

Из воспоминаний штабс-капитана Макшеева: «Мы терпели большой недостаток в пище и даже иногда в воде…. Не могли запастись ничем и должны были довольствоваться тою, почти совершенно испортившеюся провизиею, которая была приготовлена в Оренбурге задолго до экспедиции, хранилась, вероятно, в сыром месте и потом провезена во время сильной жары более тысячи верст. Черные сухари обратились в зеленые от плесени, в солонине завелись черви, а масло было так солоно, что с ним невозможно было есть каши, только горох, конечно, без всякой приправы, не изменял нам, но его давали всего два раза в неделю, по средам и по пятницам. Бутаков вывешивал иногда на ванту кусок солонины и, когда били рынду, закусывал им, предварительно сняв с него ножом белый слой червей и посыпав перцем тех, которые уже забрались в поры мяса; но, мне кажется, он это делал не ради гастрономической причуды или даже голода, а единственно для ободрения команды… Убогая наша трапеза принимала праздничный вид, когда кому-нибудь удавалось застрелить на берегу птицу-другую или выудить около шхуны несколько маленьких рыбок вроде сельдей, но это случалось редко и только раздражало наш аппетит».

Чтобы избежать болезней, Бутаков приказал ежедневно стирать постельное белье, а одежду менять дважды в день. Но это мало помогало, и команду буквально заедали вши. Приходилось быть начеку и с редкими местными жителями. Легко можно было нарваться на разбойников и в результате встречи оказаться в хивинском рабстве.

До конца сентября Бутакову удалось сделать многое – провести общий обзор Арала, определить широты многих мысов, бухт и прибрежных ориентиров, провести промеры глубин, а также открыть целый архипелаг, названный им Царским.

Кроме этого, Макшеев с Поспеловым выполнили гидрографическую съемку самого большого острова на Аральском озере – Барсакельмеса.

– Как переводится название острова? – поинтересовался Бутаков.

– Кто пойдет, не вернется! – ответили ему.

– Умеют же местные вселять оптимизм! – посмеялись офицеры.

Впрочем, погода на острове действительно большую часть года была ненастной – дули сильные ветра, поднимая тучи песка и местной соли, от которой быстро разъедало глаза.

Впередсмотрящего матроса Бутаков наставлял особо:

– Смотри не только рифы и отмели, но и особо выглядывай паруса.

– Какие могут быть паруса, когда мы сейчас единственные, кто бороздит сие степное море? – удивился Макшеев.

– Не скажите, – хмыкнул Бутаков. – Вполне возможно, что идея обследовать Арал пришла не только нам.

– Кому же? – еще больше удивился штабс-капитан. – Уж не хивинскому ли хану?

– Отнюдь, – покачал головой Бутаков. – Есть сведения, что Аралом весьма предметно интересуются англичане. Так что теоретически мы вполне можем здесь с ними встретиться. По крайней мере, к этому надо быть готовыми!

Между тем художник Шевченко педантично делал наброски береговой черты, а вечерами рисовал и красивые морские пейзажи.

За время плавания бывало всякое. Так, в августе Бутаков оставил Макшеева и нескольких матросов исследовать Барсакельмес, а сам отправился к полуострову Куланды поискать каменный уголь, который там вроде бы видели.

Но начался затяжной шторм, задержавший шхуну у Куланды намного больше того, чем рассчитывали. В результате Макшеев с матросами на острове оказались на грани голодной смерти.

Но все обошлось. Обняв при встрече Макшеева, Бутаков признался честно:

– Даже в самый сильный шторм я больше боялся за вас, чем за себя. Если бы шхуну разбило, я бы в любом случае собрал из обломков лодку и достиг Сырдарьи, а вы все умерли бы с голоду.

– Выжили и ладно! – махнул рукой штабс-капитан. – Скажите лучше, нашли ли уголь?

– На Куланды, на глубине шести футов нашли пласт каменного угля толщиною в фут, а значит, будут у нас здесь и пароходы!

Описные работы продолжились до октября, когда штормы стали особенно сильными и опасными.

6 октября Бутаков завершил кампанию и остался зимовать на небольшом острове Кос-Арал близ устья Сырдарьи. Там находилось небольшое укрепление, охранявшее артель русских рыбаков, организованную оренбургскими купцами. Последние поставляли рыбу в Оренбург.

Из Кос-Арала Макшеев отправился в Оренбург с результатами гидрографических работ, а Бутаков занялся починкой шхуны и научной обработкой результатов своих исследований.

Из отчета А.И. Бутакова: «…Господствующие ветры дуют на Аральском море из северной половины компаса. Вообще Аральское море принадлежит к самым бурливым и беспокойным. Ветер крепчает и разводит большие волны, потом, стихнув, оставляет после себя самую неприятную зыбь, при которой лавировать нет никакой возможности… Наибольшие глубины Аральского моря находятся в северо-западной части, где оно образует яму глубиной до 37 саженей, в середине же моря не найдено глубины более 15 саженей».

Надо сказать, что помимо чисто гидрографических исследований, Бутаков активно занимался изучением геологии, флоры и фауны Арала. Обобщив всю научную информацию, лейтенант отправил ее в Русское географическое общество. Там вклад молодого моряка в науку сразу оценили по самой высшей шкале.

* * *

Когда хивинскому хану Мухаммаду Амину донесли, что в устье Сырдарьи начали строить крепость, он вознегодовал:

– Они хотят моей земли! О, тогда я заставлю русских есть каракумский песок! – угрожал он.

Мухаммад вызвал к себе верного человека:

– Поедешь под видом купца туда, где Сырдарья впадает в Арал, и узнаешь у русских, зачем они строят крепость рядом с моими владениями.

Верный человек исполнил поручение и, вернувшись, доложил:

– Они хотят плавать по Аралу и рисовать его берега!

– В своем ли уме эти русские! – воскликнул хан. – Зачем строить крепости, чтобы рисовать рисунки! Или они считают дураком меня?

Вельможи согласно кивали головами.

– А есть ли в крепости пушки? – спросил хан.

– Пушек я не видел, но амбразуры для них в стенах уже готовы!

– Они действительно считают меня дураком! Скоро в крепость придут солдаты, привезут пушки и начнут мне угрожать!

Не теряя времени, хан отправил в Россию послов. Сначала с караваном от Хивы до Оренбурга – это около двух месяцев пути. От Оренбурга до Петербурга еще три. В результате до Петербурга послы добрались лишь в марте 1847 года. Они настоятельно потребовали у Николая I, чтобы оренбуржцы снесли укрепленный форт на Арале. Император, разумеется, ответил отказом. В итоге послы уехали ни с чем. В Хиву они вернулись лишь к лету 1847 года. К тому времени работы в порту Раим уже были завершены. Более того, из Оренбурга в разобранном виде доставили первую двухмачтовую шхуну «Николай», вооруженную двумя пушками.

Донесение послов об отказе русского императора снести крепость разозлило Амин-хана, и он отправил двухтысячный отряд к Сырдарье.

В августе 1847 года, всего через месяц после основания крепости Раим, отряд подвластных Хиве казахов во главе со своим предводителем Илекеем Касымовым и хивинским беком Ходжи-Ниязом вторгся на правый берег Сырдарьи, разграбил кочевья местных казахов и вновь ушел за реку в хивинскую крепость Джан-Кола. Подобные взаимные набеги, с угоном скота («барантой»), были в степи делом обычным.

Однако, с точки зрения коменданта Раимской крепости подполковника Ерофеева, произошло нападение на российскую территорию. Этого комендант форта подполковник Ерофеев стерпеть не мог.

Войско хивинцев и прибившиеся разбойничьи банды казахов переправились через Сырдарью, но прямо атаковать Раимское укрепление не решились. Ограбив местные казахские кочевья, они ушли обратно за реку и укрылись в хивинской крепости Джан-Кола.

Собрав отряд в двести солдат и казаков при двух пушках, Ерофеев двинулся к Джан-Коле. По дороге к нему примкнуло свыше 700 казахов из разоренных кочевий. Следует заметить, что оренбургский военный губернатор Обручев строго запретил Ерофееву переходить Сырдарью, которая была объявлена границей между русскими и хивинскими владениями.

Параллельно с отрядом по Сырдарье двинулась шхуна «Николай» со своими двумя пушками. Русских солдат и казаков сопровождали и ограбленные хивинцами казахи, горевшие жаждой мщения. По мере приближения к Джан-Коле количество казахов увеличивалось – по степи прокатился слух, что русских ждет богатая добыча.

Когда отряд Ерофеева остановился напротив крепости Джан-Кола, у него было уже более семи сотен казахов. Теперь хивинцев и русских разделяла только Сырдарья. Ерофеев приказал открыть артиллерийский огонь через реку по крепости, то есть формально, не нарушая приказа генерал-губернатора. Открыл огонь и «Константин». Вид небывалого чудища, плывущего по реке и палящего из пушек, напугал хивинцев, и часть из них бросилась наутек.

А затем Ерофеев разрешил казахам атаковать хивинскую крепость. Кочевники не подчинены приказам генерал-губернатора, а просто мстят за недавний грабеж. Наши же артиллерийским и ружейным огнем прикрыли переправу.

Когда казахи ворвались в крепость, она была уже пуста. Это была ошеломляющая победа без потерь. Более того, казахи отбили у противника 50 тысяч баранов! Весть о великой победе русских над хивинцами с быстротой молнии облетела степь. Теперь некоторое время Ерофеев мог чувствовать себя в относительной безопасности.

* * *

Тем временем до генерал-губернатора Обручева дошли сведения, что хивинский хан Мухаммад Амин-хан, контролирующий южные берега Арала, по-прежнему грозится в самое скорое время уничтожить русский форт. Выражал недовольство и его сосед – хан кокандский.

Чтобы закончить форт как можно быстрее, Обручев выделил на строительство более полутора тысяч солдат и рабочих. Благодаря этому вскоре Раим был готов. Помимо укреплений, казарм и арсеналов построили адмиралтейские склады, кузнечную и плотницкую мастерские, заложили даже маленькую верфь, где можно было собирать привезенные шхуны и строить небольшие парусные лодки.

Форт Раим надежно прикрыл границы России по линии Сырдарьи, став последним в цепи фортов и казачьих поселений, протянувшихся от Уральских гор до Арала. С первых дней своего существования форт оказался на линии огня. Едва возвели стены и поставили пушки, как рядом появилась кокандская конница под командованием Якуб-бека. Нападать на сам форт кокандцы, правда, не решились. Якуб-бек напал на казахов, лояльных русским, и изгнали их с пастбищ близ Раима. В ответ командир форта Раим подполковник Ерофеев выслал патрули для защиты казахов. Кокандцев отогнали, но надолго ли, не знал никто. В следующем году казахский разбойник Иззат Кутебар напал на очередной наш обоз, причем сделал это весьма дерзко, недалеко от самого форта. Разбойников отбили, но тоже не без труда. А по степи уже ходили слухи о большом походе Хивы, хан которой якобы поклялся на Коране разорить Раим.

В начале весны 1849 года почтой был доставлен указ о присвоении Бутакову капитан-лейтенантского чина, а также что он избран действительным членом Русского географического общества. К этому времени начали сказываться предупреждения Беллинсгаузена о сложностях переподчинения экспедиции военному министерству. Генералы Бутакова считали временно прикомандированным, а потому полагали, что заботиться о нем должны его штатные морские начальники. В Морском министерстве же о Бутакове вообще позабыли, пребывая в уверенности, что им занимаются армейцы. Если кто-то и заботился о Бутакове и его людях, то только генерал-губернатор Оренбурга Обручев, но многие вопросы он решить просто не мог.

Тем не менее в мае Бутаков продолжил исследования на Арале. Увы, и «Константин», и его систершип «Николай», сработанные оренбургскими плотниками, вообще впервые строившими суда, вполне предсказуемо оказались ненадежными и плохо управляемыми. Но выбора у Бутакова и его подчиненных не было.

Из записок А.И. Бутакова: «18 мая он (прапорщик Поспелов. – В.Ш.) бедствовал так же, как я: у него также рвались канаты, и он, как и я, был на краю гибели». Помимо естественного риска мореплавания на ненадёжных судах в неисследованном море, экспедицию подстерегала и другая опасность: в любой момент можно было ожидать нападения как хивинских войск, так и бандитов. Вот упоминание об этом начальника экспедиции: «…Чтоб не возбудить подозрений хивинцев, я отправил ночью гг. прапорщиков Поспелова и Акишева на шлюпке, чтобы промерить далее к югу, дав им глухой фонарь, компас, достаточное количество огнестрельного и белого оружия, и приказав обвертеть вальки весел, чтоб не было слышно гребли. Сам же я остался на судне, приведя его в совершенную готовность отразить всякое нападение… Ночью, приготовив шлюпку со всеми предосторожностями тайны и военными, и выбрав гребцов, умевших хорошо плавать, я взял с собою прапорщика Акишева (оба мы также умели плавать), и мы потихоньку направились к берегу. Приблизясь настолько, что шлюпка не могла дальше идти, мы с прапорщиком Акишевым разделись и таким образом с футштоком перешли поперек через все устья, готовые пуститься вплавь, если б глубина которого-нибудь из них оказалась слишком велика… Глубоких устьев, однако, мы не нашли, хотя в одном из них, имевшем 3 фута, быстрина была так сильна, что сбивала нас с ног… Мы возвратились из этой поездки за час до рассвета, не замеченные никем…»

К концу августа все намеченные исследования экспедиция завершила. Была проведена общая рекогносцировка Арала, сделан промер глубин, произведена полная съемка острова Барса-Кельмес, открыта и изучена группа островов Возрождения, проводились астрономические определения с организацией сети астрономических пунктов, произведены метеорологические наблюдения, опись ледовой обстановки в зимнее время, проведен сбор образцов полезных ископаемых, переданных затем в Петербургский горный институт, и флоры. Осенью, погрузив на лошадей и верблюдов материалы исследований, Бутаков направился в Оренбург. С собой он забрал Поспелова, топографов и художника Шевченко.

Когда отчет был доставлен в Петербург, в обоих министерствах о Бутакове разом вспомнили. По ходатайству генерал-губернатора Обручева капитан-лейтенант был награжден орденом Владимира 4-й степени и пожизненной пенсией 157 рублей в год. Наградили деньгами и всех остальных участников экспедиции на Аральском море.

В январе 1849 года Алексей Бутаков был принят в действительные члены Русского географического общества. Так адмиралы и академики оценили его работу. В дальнейшем практика приема в действительные члены Русского географического общества наиболее выдающихся разведчиков – игроков Большой Игры станет доброй традицией РГО, которая продлится до начала ХХ века.

О своих открытиях Бутаков, с разрешения членов РГО, сообщил в Берлинское гидрографическое общество, где его тут же избрали почетным членом. Разумеется, что немцев информировали далеко не обо всех открытиях, а только о тех, которые не составляли стратегической тайны. Русское географическое общество вступило в открытую конкуренцию с Географическим обществом Лондона, и, чтобы быть в авангарде европейской географической науки, следовало участвовать в европейской научной жизни.

Теперь Бутаков состоял в переписке со знаменитым путешественником Гумбольдтом и с не менее знаменитым Чарльзом Дарвином.

Вильгельм Гумбольдт был в восторге от карт Бутакова и писал ему: «Вы истинно счастливы тем, что не имели здесь предшественников, что сами связали свое имя с исследованиями Аральского моря и, при пособии точных средств, предлагаемых новейшей наукою, и усовершенствованных инструментов, окончили измерение берегов по всему пространству этого моря. Это истинные открытия в географии…»

Что касается Дарвина, то, как оказалось, он работал на английскую разведку, в результате чего ряд сведений, сообщенных ему Бутаковым, оказались в офисе Британской Ост-Индской компании.

А вскоре в Оренбурге разразился грандиозный скандал, виновником которого стал вечно пьяный Тарас Шевченко. Пытаясь ухаживать за женой штабс-капитана Карла Герна, Шевченко получил от нее отказ и, обозленный, начал следить за женщиной. В результате этой слежки Шевченко установил ее связь с прапорщиком Исаевым, после чего рассказал мужу об измене жены и не только ему. В ответ прапорщик Исаев написал сразу два доноса: один губернатору, а второй – в Третье отделение, о том, что приказание императора о запрете солдату Шевченко рисовать игнорируется и местные власти ссыльному повсеместно попустительствуют.

В результате этого соглядатая Шевченко отправили в отдаленный Новопетровский гарнизон, генерал-губернатор Обручев вскоре был отстранен от должности, а Алексей Бутаков получил Высочайший выговор – наказание по тем временам весьма и весьма серьезное, ведь снять его мог только сам император!

Однако, как бы то ни было, работа на Арале была уже сделана.

В следующем году на основании исследований Бутакова гидрографический департамент издал первую морскую карту Аральского моря. В том же году Бутаков был откомандирован в Швецию для приобретения двух пароходов с выдвижными килями, способных ходить как по морю, так и по рекам, для будущей Аральской флотилии.

Судьба затерянного в степях Арала делала крутой поворот. Забытое всеми озеро становилось отныне важным российским форпостом почти в самом центре Азии. Владычице океанов и морей Англии звонко щелкнули по носу…