Еще в начале 30-х годов XIX века в Лондоне поняли, что для успешного ведения Большой Игры необходимы не только военные и политические органы руководства, но и особый научный центр, который бы готовил профессиональных разведчиков, предлагал варианты максимально эффективных разведывательно-научных экспедиций и, что самое главное, грамотно обрабатывал, суммировал и анализировал всю поступающую информацию, вырабатывая конкретные рекомендации для политиков и военных. И такой разведывательно-научный центр в 1830 году был создан. Новая организация получила официальное наименование – Географическое общество Лондона. Основателями общества являлись ученые-географы Джон Барроу, Джон Франклин и Фрэнсис Бофорт. Официально общество было якобы создано исключительно для развития географической науки под покровительством короля Вильгельма IV. Определенную работу для развития географии общество действительно делало. И эта сторона ее деятельности рекламировалась в Англии на каждом шагу. Общество активно способствовало организации различных путешествий и всячески поддерживало английских исследователей и путешественников. Рассказы об экспедициях, организованных Географическим обществом Лондона в леса Амазонки и африканские пустыни, не сходили с обложек газет. Однако это была всего лишь дымовая завеса.
Главная работа общества, которая касалась изучения территорий Центральной Азии и земель, приграничных к Индии, а также России как главного геополитического соперника, наоборот, была строго засекречена. При этом львиную долю организованных Географическим обществом Лондона экспедиций составляли именно экспедиции, связанные с Большой Игрой, а руководили ими лучшие игроки Игры. Кстати, все трое отцов – основателей общества – Джон Барроу, Джон Франклин и Фрэнсис Бофорт – являлись кадровыми английскими разведчиками, что тоже конечно же не случайно.
И сегодня об этой стороне деятельности Географического общества Лондона известно не слишком много. Англичане умеют хранить свои секреты. Но кое-что все же известно. Так, сама структура Географического общества Лондона полностью соответствовала именно задачам не отвлеченных поездок по изучению флоры и фауны какого-то тропического острова, а конкретным и жестким задачам Большой Игры. Общество подразделялось на пять профильных комитетов: комитет по образованию, занимавшийся обучением и подготовкой путешественников-разведчиков, комитет по исследованиям, занимавшийся планированием разведывательных экспедиций, комитет по экспедициям и полевой работе, соответственно, занимавшийся непосредственно организацией самих экспедиций, комитет информационных ресурсов, занимавшийся обработкой собранной информации, их анализом и обобщением, и, наконец, комитет по финансам, финансировавший работы всех вышеперечисленных комитетов. При этом до 1856 года основным спонсором общества выступала… Британская Ост-Индская компания. Ну, а там, как мы знаем, деньги зря на ветер не бросали…
Профессиональными разведчиками (причем самой высшей квалификации!) были практически все президенты Географического общества Лондона (а впоследствии и Королевского географического общества): Джордж Мюррей, Джон Барроу, Уильям Гамильтон, Джордж Гриноу, Родерик Мерчисон, Генри Роулинсон и другие. Почти все они ранее состояли на службе в Ост-Индской компании и занимались именно разведывательными делами в Индии и в Центральной Азии.
Следует сказать, что задумка англичан с Географическим обществом была на редкость удачна. Географическое общество Лондона позволило собрать воедино лучшие научные силы Англии: разведчиков и географов, картографов и геологов, этнографов и метеорологов. В результате этого уровень работы британской разведки сразу значительно возрос. И это сразу почувствовали соперники по Большой Игре.
Забегая вперед, отметим, что в 1859 году после восстания сипаев в Индии королева Виктория забрала Географическое общество Лондона под свое личное руководство. Отныне оно стало именоваться Британским Королевским географическим обществом, получив как королевские привилегии, так и огромный государственный бюджет. Впрочем, и задачи этой организации в интригах и сражениях Большой Игры также возросли.
А что же у нас в России? Неужели наши игроки были настолько глупее англичан, что не дали им достойный ответ. Разумеется, ответ был дан, хотя и с определенной задержкой во времени.
При этом если у англичан создание научного штаба Большой Игры с самого начала было делом особой государственной важности, то у нас, увы, оно явилось вовсе не результатом государственной политики, а инициативой частных лиц. Впрочем, главное, что организация, подобная английской, была все же создана.
Началось с того, что в 1843–1844 годах в Петербурге по субботам начал собираться кружок статистиков и путешественников. Встречи обычно посвящались обсуждению новых исторических и географических книг и карт либо результатам экспедиций. Проходили эти встречи обычно на квартире у академиков – Петра Кеппена, Николая Надеждина или Карла Бэра. Особым успехом пользовались собрания на квартире Бэра. В марте 1843 года Бэр задумался о том, чтобы как-то ограничить число участников, среди которых становилось все больше случайных людей. Идеей создания общественного географического общества с четко прописанным уставом он поделился со своими друзьями, мореплавателями адмиралами Федором Литке и Фердинандом Врангелем.
Следует сказать, что Литке с Врангелем были не просто мореплавателями, а руководителями морского гидрографического департамента, решавшего в тот момент стратегически важную задачу – поиск так называемого Северо-Западного прохода, вокруг Северной Америки из Тихого в Атлантический океан. Аналогичную задачу решали в то время и англичане, в частности один из руководителей Географического общества Лондона Джон Франклин. Через несколько лет Франклин организует экспедицию по поиску Северо-Западного прохода и навсегда исчезнет во льдах у северного побережья Канады. И наши, и английские экспедиции по поиску Северо-Западного прохода планировались и организовывались в строжайшем секрете. И мы, и англичане пытались обогнать друг друга. По сути, гонка за приоритет в открытии Северо-Западного прохода являлась морской составляющей Большой Игры и заслуживает отдельного рассказа. Поэтому и Литке, и Врангель являлись не только мореплавателями, но и профессиональными морскими разведчиками. Надо ли говорить, что идея академика Бэра сразу пришлась им по душе. Одним из активных сторонников учреждения Русского географического общества, а затем и активным его членом стал ветеран Большой Игры (участник экспедиции в Бухару в 1820 году Негри) полковник Генерального штаба Егор Мейендорф.
Из письма Карла Бэра Федору Литке от 14 апреля 1844 года: «У меня просьба – при основании не нужно многих лиц. Тогда из этого ничего не выйдет. Я думаю, достаточно пять, самое большее, шесть лиц. Они набросают устав, который и будет действовать в течение первых трех лет, а затем может быть переработан специальной комиссией… Вначале нужен только четкий и краткий проект…»
На то, чтобы идея «вызрела», ушел почти год. 24 марта 1845 года в доме у академика Бэра чествовали разведчика Александра Миддендорфа, который только вернулся из путешествия по Восточной Сибири, где выполнял и секретное задание по уточнению наших северных границ. Экспедиция была исключительной как с точки зрения площади изученного пространства, так и по количеству научных данных. Услышать рассказ Миддендорфа пожелали многие, и 4 апреля Академия наук организовала по этому поводу банкет. По просьбе Бэра на стене повесили несекретную карту Сибири, принадлежавшую Врангелю, чтобы любой из гостей, не имеющих отношения к географии, мог ознакомиться с территорией, где состоялась экспедиция. Среди приглашенных были друзья Миддендорфа, а также члены кружков статистиков и путешественников.
Сама идея обеда была позаимствована Бэром у… Географического общества Лондона, где именно так было принято чествовать исследователей-разведчиков, вернувшихся из дальних экспедиций. Именно на банкете Бэр завел речь об эффективной работе англичан в области изучения различных регионов, в том числе и приграничных к России. После чего поставил вопрос:
– Не должна ли и Россия, где так много делается для расширения географических знаний, иметь такое же общество с такими же задачами?
Из дневника адмирала Федора Литке за 1845 год: «Мысль о необходимости основания у нас географического общества давно бродила у меня в голове. Особенно расшевелилась она после банкета, который мы весною дали возвратившемуся Миддендорфу».
После банкета дело стало быстро двигаться вперед. Уже 25 апреля у адмирала Литке собрались академики Карл Бэр, Петр Кеппен и Григорий Гельмерсен, а также этнограф и автор знаменитого словаря Владимир Даль (активный участник Большой Игры в команде генерал-адъютанта Перовского), военный разведчик Петр Чихачев и военный топограф Федор фон Берг.
Первым делом нужно было составить устав нового общества. Этим занялся адмирал Литке. В рамках новой организации было создано четыре секции: физико-математическая, географическая, статистическая и этнографическая.
Некоторая заминка вышла с названием общества: министр внутренних дел Перовский, который должен был представить устав и записку императору, внес предложение сделать его «Географо-статистическим». Чтобы дело имело успех, адмирал Литке посоветовал учредителем общества определить сына императора Николая I – великого князя Константина Николаевича. Дело в том, что Литке являлся воспитателем великого князя и уже получил его согласие.
В докладе, который Перовский предоставил Николаю I в июле 1845 года, он сократил название общества – в его документе оно стало просто «статистическим». Однако Николай, прекрасно осведомленный о деятельности Географического общества Лондона, сразу понял, что хотят создать адмиралы и академики, поэтому распорядился именовать общество «географическим». Кроме этого, император распорядился выделить на него 10 тысяч рублей серебром.
6 августа 1845 года вышел указ Николая I о создании в Петербурге Русского географического общества, или, как его начали именовать для краткости, – РГО.
7 октября 1845 года в большом конференц-зале Академии наук состоялось первое собрание членов РГО. После этого научный штаб русской разведки начал свою активную работу.
Теперь у Географического общества Лондона появился достойный конкурент, а значит, Большая Игра вошла в свою новую фазу…
Из курса политической экономики хорошо известно, что после фазы большого перенапряжения обязательно следует фаза депрессии или определенного спада. Законы экономики в определенной мере распространяются и на политику. Именно в силу закона цикличности активности к середине 40-х годов XIX века в Большой Игре произошел спад наступательной инициативы с обеих сторон.
Что касается англичан, то они приходили в себя после афганского разгрома, после провалов в среднеазиатской политике и после массовой гибели своих лучших игроков. Что касается России, то после провального похода на Хиву она также нуждалась в передышке.
К середине 40-х годов в XIX века в отношениях России и Англии наметилось потепление и в силу других политических факторов. Дело в том, что Англия вступила в серьезный конфликт с Францией, после того как та изгнала английских миссионеров с острова Таити и захватила его. Кроме этого, Париж отправил свой экспедиционный корпус в Марокко, что напрямую угрожало английским интересам в Северной Африке. В довершение всего принц Жуанвиль (сын французского военного деятеля Луи-Филиппа) выпустил брошюру, в которой обосновал необходимость нападения на заморские владения Англии и в первую очередь на Индию. Появление экстремистской брошюры Жуанвиля вызвало небывалое возмущение в Англии. Все только и говорили об опасности французского реванша. В воздухе запахло большой европейской войной, и Лондон начал лихорадочно искать себе союзника.
Ну, а кто может быть в такой ситуации лучшим союзником как не Россия? Поэтому в течение всего 1843 года Лондон настойчиво приглашал российского императора нанести визит в Лондон. В свою очередь, давно желавший союза России и Англии Николай I хотел воспользоваться ситуацией и попробовать улучшить отношения с Лондоном.
После согласования дипломатических формальностей согласие было достигнуто. И в июне 1844 года император Николай прибыл с государственным визитом в Англию. Приплывшего на пароходе «Циклоп» императора разместили в особняке российского посольства на Дувр-стрит.
На следующее утро Николаю нанес визит муж королевы Виктории – принц-консорт Альберт, после чего сопроводил гостя в Букингемский дворец.
Королева Виктория встретила Николая объятиями и поцелуями. При этом она была на седьмом месяце беременности и чувствовала себя не очень хорошо. Затем Николай I нанес визиты герцогу Глостерскому, принцессе Софии, герцогу Кембриджскому и герцогу Веллингтону.
На вечернем банкете Николай встретился с ведущими государственными деятелями Англии – премьер-министром Робертом Пилем, министром иностранных дел лордом Абердином и другими. Так как встречи были неофициальными, отчетов об этих дипломатических беседах не осталось.
На следующий день Николай вместе с послом Брунновым снова встретился с премьер-министром Пилем.
После этого королевская чета забрала российского императора в свою загородную резиденцию, где он провел последующие четыре дня, посещая скачки и банкеты, устраиваемые в его честь.
Затем Николай I уже приступил к серьезным переговорам с английскими министрами. Переговоры шли в Большом зале Виндзорского замка в течение нескольких часов. Основной темой разговора было будущие Османской империи, которую Николай публично именовал как «больного человека», который занимает лишние пространства.
Относительно перспектив Турции император Николай I заявил:
– Гибель Османской империи неотвратима, но Россия не претендует ни на малейшую часть ее территории… Однако если оттоманский престол падет не по собственной вине, я никогда не допущу, чтобы Константинополь оказался в руках Британии или Франции.
В результате дальнейших переговоров английский премьер-министр и российский император пришли к соглашению, что в случае распада Османской империи Англия и Россия совместно обсудят план ее раздела.
Предполагалось, что России отойдут Черноморские проливы и Константинополь, а Англии – Египет и Сирия.
Что касается политического противостояния в Центральной Азии, то Николай заверил своих оппонентов в том, что Россия не имеет никаких планов на захват Индии:
– Все наши устремления в Азии направлены исключительно на обеспечение безопасности наших границ от набегов разбойничьих шаек и на искоренение рабства в приграничных ханствах. В остальном мы готовы к взаимовыгодной торговле и мирному соседству.
Поверили ли в слова российского императора английские министры или нет, осталось неизвестным.
В знак добрых намерений Роберт Пиль пожал Николаю руку, однако никаких документов в итоге подписано не было… Через несколько дней Николай покинул Англию.
Любопытно письмо королевы Виктории своему дяде, бельгийскому королю Леопольду, в котором она поделилась своими впечатлениями о Николае I: «Визит императора стал великим событием, и здесь все весьма польщены оказанной нам честью. Он просто поражает: по-прежнему очень красив (Николай уже посещал Лондон в 1816 году. – В.Ш.), профиль изыскан, манеры величавы, отменно учтив – любезен и внимателен до такой степени, что это внушает тревогу. При этом выражение его глаз пугает, такое я видела впервые в жизни… Улыбается он редко, и эта улыбка не кажется радостной. Впрочем, рядом с ним чувствуешь себя вполне непринужденно. Когда я думаю, что мы сидим за завтраком или идем на прогулку с величайшим на земле властелином, это кажется мне сном…»
Что ж, российский император сумел внушить не только уважение, но и трепет даже английской королеве. Этот трепет и боязнь перед Россией королева Виктория будет отныне испытывать до конца своей жизни…
Неудачный поход Перовского в 1839 году наглядно показал, что летучие экспедиции в глубь азиатских степей без прочного закрепления пройденного пространства крепостями не могут дать положительных результатов. Поэтому был выработан новый план продвижения на юг, предполагавший медленное, постепенное движение в степь со строительством в ней новых укреплений. Последнее было вызвано необходимостью обуздания султана Кейнесары-хана, объединившего многие казахские роды и похищавшего в рабство русских поселенцев. В 1843 году было решено раз и навсегда покончить с разбойным степным султаном.
Для выполнения этой задачи из Орской крепости были посланы отряды войскового старшины Лобова (две казачьи сотни и орудие) и полковника Базанова (пехотная рота, казачья сотня и орудие). Совместными действиями им удалось рассеять скопища казахов и захватить самого султана Кейнесары-хана, впоследствии казненного за свои злодеяния.
В 1845 году оказалось возможным построить по линии рек Иргиз и Тургай крепости: на первой – Уральскую, а на второй – Оренбургскую. Одновременно с этим укрепление Новоалександровское было перенесено на Мангышлакский полуостров с переименованием его в Новопетровское, благодаря чему почти половина западного побережья Каспийского моря стала принадлежать России.
Спустя два года для занятия северо-восточного побережья Аральского моря и устьев Сырдарьи был двинут в степь отряд тогдашнего генерал-губернатора Оренбурга Обручева (четыре роты, три казачьих сотни и четыре орудия). На берегу Сырдарьи Обручев построил укрепление Раимское. Тогда же было решено учредить Аральскую экспедицию для изучения и присоединения Арала к русским владениям, а также перевозов военных грузов и войск вверх по Сырдарье.
Одновременно Обручев разделил всю Казахскую степь на 54 дистанции, во главе которых поставили русских начальников, а для решения спорных дел, возникавших между казахскими родами, учредили съезды старшин, чем упорядочили управление кочевниками.
Занятие русскими войсками устьев Сырдарьи привело к постоянным столкновениям и с новым серьезным врагом – Кокандским ханством, по владениям которого в большей части протекала эта важная среднеазиатская река. Хивинцы и кокандцы не могли смириться с усилением русских, мешавших им разбойничать и грабить караваны на дорогах к Оренбургу. Разумеется, появление укрепления на Арале вызвало негодование в Хиве.
О первом нападении на форт мы поговорим еще ниже. Пока отметим, что оно было отбито.
Во второй половине ноября 1847 года на Сырдарье появилось новое хивинско-казахское войско во главе с дядей правящего хана Рахманберды-бием. Ханский дядюшка вновь ограбил местных казахов, но был отогнан русским гарнизоном. В марте 1848 года набег на окрестности Раимской крепости совершили уже туркмены из племени йомудов, а в мае казахско-хивинское конное скопище атаковало отряд прапорщика Яковлева, совершавший топографическую съемку местности. Интересно, что в последнем столкновении обе стороны продемонстрировали владение специфическими «степными» способами ведения боя. Так, Яковлев, увидев приближавшуюся хивинскую конницу, построил своих людей в каре. Хивинцы, зайдя с наветренной стороны, подожгли траву так, чтобы огонь пошел на русских. Однако сопровождавшие Яковлева уральские казаки быстро выжгли вокруг отряда всю траву, и огонь, шедший со стороны врага, погас. После продолжительной перестрелки нападавшие отступили. Недалеко от отряда Яковлева в то время находились две сотни оренбургских казаков под началом старшины Иванова, которые везли грузы в Уральское укрепление на реку Иргиз. За ними следовал раимский караван под прикрытием роты пехоты и двух сотен казаков. Узнав о произошедшей схватке, Иванов поспешил вступить с хивинцами в бой. По словам одного из сослуживцев, он был человеком «нетрезвым, нераспорядительным, но вместе с тем беззаветно храбрым».
Сначала казачий старшина Иванов с небольшой группой казаков вырвался вперед основных сил и едва не попал в плен, но затем смог нанести хивинцам поражение. Во время боя он, по свидетельству очевидцев, «с пикой в руках вносился в ряды неприятельские и много тел положил на месте».
После этого было захвачено и разрушено хивинское укрепление Ходжа-Ниаз. Постепенно заселяя земли вокруг степных укреплений казаками и поселенцами, Россия должна была принимать меры к их защите, а также препятствовать прорывам кокандских и хивинских шаек в Оренбургскую степь, где от их набегов страдало и казахское население. Для этого необходимо было продвинуться еще южнее и оттеснить кокандцев и хивинцев, нанеся им серьезное поражение, которое бы заставило их уважать русский штык. Но, прежде чем углубиться в просторы степей, следовало освоить просторы Аральского моря.
Поэтому одним из первых реальных дел Русского географического общества стала организация экспедиции на казахское озеро Арал, которое на тот момент представляло собой настоящее «Mare incognita». В разработке состава экспедиции, составлении плана ее работы участвовали адмиралы Литке, Врангель и академик Бэр.
Задачи перед будущей Аральской экспедицией стояли серьезные. В них гармонично совместились как задачи научные, так задачи военные и, прежде всего, разведывательные. Аральская экспедиция стала первым ярким проектом нового российского научного штаба Большой Игры. Прежде всего, экспедиция должна была исследовать Арал, а в случае необходимости обеспечить действия нашей армии в степях, прикрывая приморский фланг и занимаясь доставкой припасов. При этом перед участниками экспедиции стояли и серьезные разведывательные задачи в Приаралье. Наличие судов на Арале позволяло использовать коммуникации не только Арала, но и Сырдарьи, а это значило достаточно легкое проникновение далеко на юг в ранее недоступные районы. Кроме этого, ее предполагалось использовать для защиты от набегов хивинцев во избежание их переправы через Сырдарью и грабежей караванов, а также для развития торговли на Аральском море. Да и само появление же на водах Средней Азии невиданных до того времени вооруженных судов должно было произвести большое впечатление на местных жителей.
В Главном Морском штабе стали подыскивать кандидатуру на должность командующего. Офицер должен быть молод, но уже опытен, знающ в топографии, гидрографии и судостроении, а помимо этого, инициативен, самостоятелен и надежен.
Когда начальник Главного Морского штаба князь Меншиков начал подыскивать кандидатуру на командира экспедиции, знаменитый кругосветчик и первооткрыватель Антарктиды адмирал Фаддей Беллинсгаузен рекомендовал ему лейтенанта Бутакова как толкового и инициативного моряка. Алексей Бутаков был представителем знаменитой семьи, давшей России более десяти талантливых адмиралов и несколько десятков морских офицеров. Сам служил на Балтийском флоте, участвовал в кругосветном плавании на бриге «Або».
– Говорят, что Бутаков излишне щепетилен в вопросах чести, – засомневался Меншиков. – Не навредит ли это делу в столь диких краях?
– Зато к его рукам никогда не прилипнет и казенная полушка! – парировал Беллинсгаузен.
– Что ж, действительно лучше иметь на Арале щепетильного правдолюба, чем вороватого соглашателя! – рассмеялся Меншиков и кандидатуру Бутакова утвердил.
Надо сказать, что ехать за три девять земель в дикие степи желающих, прямо скажем, было немного. Но Алексей Бутаков на это согласился с радостью. Куда лучше исследовать неизвестные моря и земли, чем из года в год торчать в скучных практических плаваниях у Кронштадта!
– Помимо всего прочего, постарайтесь найти на аральских берегах уголь. Будет уголь – в перспективе перевезем туда небольшие пароходы. Не саксаулом же их топить! Кстати, на время экспедиции вы переходите в подчинение военному министерству, что создаст определенные трудности, но иного выхода просто нет, так как в Оренбурге моряками никогда и не пахло! – сообщил, как бы между прочим, адмирал, чем, разумеется, опечалил собеседника.
Проинструктировав Бутакова, Беллинсгаузен вручил ему инструкции различных ведомств, в том числе и Академии наук. Тот подержал на ладони внушительную стопку бумаги:
– Тут не то что исполнить, прочитать бы успеть!
– Ничего, – усмехнулся Беллинсгаузен. – Все пишут одно и то же!
– Слово «Арал» на тюркском означает остров! – назидательно пояснил Беллинсгаузен Бутакову.
– А что представляет из себя Арал в реальности? – спросил тот.
Адмирал почесал лысую голову:
– Точно сказать не могу. Полагаю, что это некое синее озеро посреди песчаной пустыни, так что перед вами, мой юный друг, широкое поле деятельности не только для войны, но и для исследований!
Уже перед тем как проститься, Беллинсгаузен вдруг посерьезнел:
– И последнее, Алексей Иванович. Есть сведения от надежных людей из Лондона, что англичане вдруг сильно заинтересовались Аралом, так что будьте готовы ко всему.