Пока в Хиве проходили выше описываемые события, майор Тодд не имел от Эбботта никаких известий. В то же время, получая информацию о движении отряда Перовского к Хиве, он серьезно волновался как за судьбу Эбботта, так и за успех порученного ему дела. В конце концов, английский резидент в Герате принял решение послать в Хиву второго офицера – 28-летнего лейтенанта Ричмонда Шекспира (двоюродного брата знаменитого английского писателя Уильяма Теккерея). Внешне лейтенант был рыжим, высоким, худым и колченогим.

Английский историк Питер Хопкирк характеризует Шекспира как весьма способного юношу, но одновременно как честолюбивого и беспринципного авантюриста и карьериста.

Например, в отличие от действительно набожного Эбботта, который расценивал свою разведывательную деятельность как некое христианское миссионерство, Шекспир был откровенно циничен.

– Какая разница, в кого и во что верить? Мир от этого не перевернется! – не раз говорил он ошарашенным собеседникам. – Что до меня, то я готов менять веру ежедневно, так как это всего лишь условность в достижении наших целей.

Как и в случае с Эбботтом, Шекспир отправился в Хиву в азиатском халате на теле и с чалмой на голове. Для пущей убедительности он отпустил и бороду. Официально Шекспир был купцом, который едет договариваться о будущем караване под охраной нескольких вооруженных гератцев.

На четвертый день своего путешествия Шекспир встретил ехавшего с севера всадника, который рассказал, что главная новость последних дней – это отъезд английского офицера из Бухары в Петербург.

При этом, как всегда, реальная новость уже обросла массой вымыслов. Поэтому встречный путник с воодушевлением живописал Шекспиру, что Эбботт уже добрался до Петербурга, уже договорился с русским царем не только прекратить всякие войны с Хивой, но и взорвать все русские крепости на восточном берегу Каспийского моря.

Этими новостями Шекспир был ошарашен, так как теперь вся его дальнейшая поездка теряла смысл. При этом лейтенант понимал и то, что в дальнейшем у него еще такого шанса отличиться просто не будет. А потому в своем дневнике, явно для будущего оправдания, он записал: «Я этому не поверил. В любом случае я доберусь до Хивы».

Вскоре Шекспир и его спутники повстречали караван работорговцев-туркмен, которые везли в Хиву очередную добычу – десяток захваченных персидских женщин и детей. Впоследствии Шекспир оправдывался, что посчитал освобождать рабов неразумным и излишне рискованным.

Проехав город Мерв, Шекспир оказался в жаркой пустыне, далеко на севере ограниченной Амударьей.

Отныне единственными спутниками путешественников стали невыносимый зной, ветер и всепроникающий песок. Единственными ориентирами среди барханов были верблюжьи кости. Всю дорогу по пустыне Шекспира преследовал страх, что в следующем колодце не окажется воды…

Но вот впереди блеснула гладь Амударьи. Теперь до Хивы оставалось какая-то сотня миль.

* * *

Прибыв в Хиву, Шекспир выяснил главное – своего изначального поручения, освободить русских рабов, Эбботт так и не выполнил.

– Что ж, – обрадовался Шекспир. – Там, где облажался один, может преуспеть другой! По крайней мере, это шанс заставить говорить обо мне и Англию, и Россию!

Хан Аллакули был столь удивлен появлением в Хиве второго англичанина, что вызвал его к себе прямо в день приезда.

Шекспира хан принял куда приветливее, чем его предшественника. Впоследствии Шекспир объяснил это своим умением общаться с восточными властителями. На самом деле причина благожелательности хивинского хана была иной. Совсем недавно Аллакули получил известие, что русские не просто вернулись в свои пределы, но потерпели в зимней степи полную катастрофу, что надолго отвадит их от подобных затей. Кроме этого, хан ловко обманул первого англичанина, отправив его в Петербург без освобожденных рабов. Удастся Эбботту что-то там сделать – хорошо, не удастся – его проблемы.

Но так как Россия по-прежнему представляла потенциальную угрозу, теперь можно было более внимательно послушать предложения соперничавших с русскими англичан.

Рыжеволосый, длинный и худой Шекспир с первого дня своего появления вызывал жгучий интерес хивинцев. Местные мальчишки бегали за ним толпами, пялясь на рыжие волосы и подпрыгивающую походку.

В свою очередь, хивинские вельможи давились от смеха, видя, в какое затруднительное положение приходил англичанин, когда ему надобно было, садясь по местному обычаю, поджимать под себя чрезвычайно длинные и худые ноги, напоминавшие сучковатые палки.

Будучи человеком авантюрным, Шекспир стал сразу же откровенно блефовать, заверяя хана, что уполномочен заключить военный договор между Хивой и Англией.

Вначале хан загорелся было этой идеей, но потом поутих. А вдруг этот союз еще больше разозлит Россию, и она снова двинет на него войска? Кто еще знает, как помогут эти малопонятные англичане, а Россия-то совсем рядом?

Поэтому поразмыслив, Аллакули решил все же откупиться от Петербурга освобожденными рабами, как ранее и советовал ему Эбботт.

3 августа Шекспир радостно записал в своем дневнике: «Хан… передал мне всех своих рабов, и я должен доставить их в русский форт на восточном побережье Каспийского моря».

Увы, фактически Шекспир пожал успех, наработанный его предшественником.

* * *

Расположившись за стенами города в цветущем саду, Шекспир начал собирать доставляемых ему русских рабов. Всего так набралось более трех сотен, включая женщин и детей. Как удалось ему выяснить, большинство мужчин схватили на берегу Каспия во время рыбной ловли, а женщин – в окрестностях Оренбурга.

«Все они (русские. – В.Ш.), похоже, были очень бедны, наперебой меня благодарили, и в целом это была одна из самых приятных обязанностей, которую мне когда-либо доводилось выполнять», – писал Шекспир в дневнике.

Однако доставили Шекспиру далеко не всех рабов, так как многие хозяева пытались свою собственность припрятать. Даже сам хан пытался оставить при себе красивую девочку-подростка, которой намеревался пополнить свой гарем, но, вняв убеждениям Шекспира, отдал.

Надо отдать должное настойчивости Шекспира, который обратился с протестом к хану, что его указ игнорируется, предъявив при этом список удерживаемых людей.

На словах он объяснил Аллакули свою настойчивость так:

– Еще раз напоминаю вам, что, пока хотя бы один из подданных царя будет оставаться в ваших руках, Россия будет иметь легитимный предлог для вторжения на вашу территорию.

Вместо ответа Аллакули обрушил свой гнев на визиря, причем кричал и топал сапогами так, что, казалось, рухнут стены его дворца.

На следующий день Шекспиру передали еще семнадцать русских, потом еще четверых. Таким образом, у Шекспира было 416 освобожденных рабов.

* * *

15 августа, спустя два месяца после приезда в Хиву, Шекспир покинул ее. Помимо освобожденных людей с ним двинулся и выделенный ханом отряд охраны. Женщин и детей везли в корзинах на спинах верблюдов, мужчины шли сами.

Что касается Шекспира, то он даже не скрывал своего торжества, упиваясь своим успехом. Об этом он искренне писал впоследствии и в своих воспоминаниях.

Когда караван приблизился к форту Александровск, Шекспир выслал вперед одного из освобожденных с письмом, чтобы предупредить коменданта.

Прибывших людей в форте встретили радостными криками. Их тут же накормили, после чего отправили в баню.

Комендант Усков дал Шекспиру официальную расписку за спасенных рабов.

На следующий вечер в честь освобожденных и освободителя был устроен торжественный обед, на котором пили за здоровье королевы Виктории, царя Николая и английского гостя.

Сопровождавшие Шекспира хивинцы были в ужасе от увиденного. Их повергал наземь артиллерийский салют, они ужасались массовому питью водки, а также вызывали гнев женщины с неприкрытыми лицами и голыми коленями. Последнее вообще ввергло их в ступор. Хивинцы хором кричали:

– Покаяние! Покаяние!

И просили Шекспира отпустить их домой. Пришлось отправить. С гератцем, которого Шекспир отправил к Тодду, он послал письмо с отчетом обо всех делах.

На трех грузовых судах Шекспир вместе с бывшими рабами был перевезен как можно ближе к Оренбургу, а затем после высадки на берег продолжил свой путь туда уже по караванному пути.

* * *

В Оренбурге Шекспир был тепло принят генерал-губернатором Перовским. Разумеется, Перовский и бывший с ним рядом начальник пограничной комиссии барон Генс прекрасно понимали всю подоплеку освобождения рабов.

Русские выкупили у казахского батыра Исета архив Эбботта, который те отобрали у англичанина. Тот факт, что Исет сохранил, а не сжег (как было объявлено Эбботту!) архив, заставляет предположить, что вся операция с нападением на Эбботта была спланирована… именно для обретения секретных английских бумаг. К моменту появления в Оренбурге Шекспира весь архив Эбботта был уже нами изучен, и Перовский прекрасно понимал как всю ситуацию в целом, так и роль в ней каждого из английских разведчиков.

Но дело было сделано, причем дело человеколюбивое и благородное, а потому оснований выражать свое недовольство у Перовского не было.

Чтобы не оказаться перед хивинским ханом в долгу, генерал-губернатор, распорядился немедленно освободить шесть сотен хивинцев, содержащихся в нашем плену в Оренбурге и Астрахани, и отправить всех домой.

Разведчик всегда разведчик, поэтому Шекспир все дни своего пребывания в Оренбурге стремился как можно больше находиться вне дома, чтобы обнаружить хоть какие-то признаки подготовки нового похода на Хиву, но так ничего и не обнаружил.

Впрочем, барон Генс, все понимая, заранее принял меры к тому, чтобы англичанин увидел только то, что ему следовало увидеть, но не более.

Надо сказать, что Шекспир имел в Оренбурге и секретную задачу. Ему надо было во что бы то ни стало встретиться с жившими там английскими миссионерами из библейского общества, которое являлось почти официальным разведывательным центром в русском пограничье. Но здесь Шекспира ждало горькое разочарование – к его приезду Перовский уже разогнал это шпионское гнездо.

3 ноября 1840 года Шекспир прибыл в Петербург. Там его официально принял император Николай I, поблагодарив за освобождение русских людей.

Сегодняшние английские историки считают, что российский император на самом деле был взбешен неожиданным освобождением русских рабов, так как это якобы лишало его повода для продвижения в сторону Хивы. Данное утверждение высосано из пальца. Николай I был слишком благородным человеком и настоящим христианином, чтобы не оценить поступок Шекспира. Что же касается утраченного повода, то, как известно, когда имеется веская причина, всегда найдется и повод.

Возвращаясь из Петербурга в Лондон, Шекспир вез с собой записи о путях от Герата до Хивы и от Хивы до Александровского форта, а также пометки о дорогах и крепостях вдоль русской границы между Александровском и Оренбургом. Все это предстояло изучить и проанализировать в тиши кабинетов уже теоретикам Большой Игры.

По возвращении в Лондон Шекспира ожидал восторженный прием, сравнимый лишь с приемом, оказанным восемь лет назад Александру Бёрнсу. Хотя Шекспиру еще не было и двадцати, он был сразу произведен в рыцари и удостоен личной аудиенции королевой Викторией, которая и возложила меч на его плечо.

– Куда бы хотели отправиться служить теперь? – спросила королева новоиспеченного рыцаря.

– Почту за честь снова вернуться в Индию, ваше величество! – скромно ответил Шекспир.

– Что ж, я понимаю ваше рвение, ведь в Индии так романтично! – улыбнулась Виктория, которой самой тогда шел двадцать первый год.

Что касается Эбботта, то его в Лондоне встретили весьма кисло. Остался в живых, ну и ладно. Разведчик написал подробный отчет о своих делах и получил новое назначение в Индию. Еще долгие годы Эбботт будет являться активным участником Большой Игры, и со временем его профессионализм все же оценят. Впоследствии Эбботт станет не только рыцарем, но получит и генеральские эполеты. В его честь назовут даже город в Северном Пакистане – Эбботтабад.

В завершение истории с освобождением русских рабов следует сказать, что существует весьма любопытная версия. Согласно ей, изначально хивинский хан хотел казнить и Эбботта, а потом и Шекспира, но обоих выручили наши купцы-агенты Никифоров и Аитов, подкупившие хивинских вельмож, чтобы дать возможность англичанам освободить русских рабов.

Говорят, что когда Никифоров и Аитов вернулись в Оренбург и генерал-губернатор благодарил их за сделанное, то купцы лишь отмахнулись:

– Мы, русские, не любим говорить о себе; велено – сделано, да и забыли о том!

Что ж, в Большой Игре бывало и такое, когда за одни и те же дела одним давали рыцарство и определяли в национальные герои, а другие считали излишним для себя даже дружеское спасибо…