В августе 1840 года в Россию прибыло посольство из Бухары во главе с ближайшим соратником эмира Насруллы Рахмат-беком, имевшим задание – ходатайствовать перед русским царем «о защите Бухарии от англичан, грозящих ей завоеванием».

Таким образом, эмир Насрулла окончательно определился с политическим выбором. Надо ли говорить, насколько важной для Петербурга была позиция Насруллы. Ведь теперь мы получали очень серьезного союзника в Средней Азии, причем непримиримо настроенного к англичанам.

При этом если бухарский эмир выбрал своим сюзереном Россию, то его хивинский соперник предпочел поддержку англичан. Что касается Коканда, то там все еще боролись прорусская и проанглийская партии. Особенно важным было то, что свое решение Насрулла принял на фоне апогея английской экспансии в Средней Азии – в начале 1841 года передовые английские отряды уже приблизились к левому берегу Амударьи. И хотя официально английский посол Чарльз Стюарт уверял министра Нессельроде, что это произошло исключительно из-за войны в Афганистане, в Петербурге никто не поверил. Нужен был срочный сильный ответный политический ход. Поэтому появление в российской столице бухарского посольства стало настоящим подарком. Надо ли говорить, что Рахмат-бек был принят как самый дорогой гость.

Разумеется, заручиться дружбой с Россией Насрулла желал не из-за особой любви к нам, а исходя из собственных интересов. В этом не было ничего плохого, так поступали все разумные правители. В данном случае интересы России и бухарского эмирата просто совпали.

Помимо защиты от английской экспансии, Насрулла желал получить и поддержку в своей давней борьбе с Хивой. Все логично, если Хива ищет поддержки англичан, то ее соперник Бухара найдет такую поддержку у русских! При этом Насрулла, прекрасно разбираясь в русско-английской конкуренции, прямо писал, что хивинцы «ныне, войдя в отношения с англичанами, начинают явно враждовать против Бухарии». Таким образом, бухарский правитель выстраивал систему военных союзов. И здесь Насрулла нашел полное понимание. Был еще один конфиденциальный вопрос – Насрулла просил помочь ему в поисках золотых месторождений.

Восточный департамент Министерства иностранных дел согласился на все политические и торговые запросы бухарцев, а также объявил о намерении направить в Бухарский эмират дипломатически-исследовательскую миссию. Помимо установления реальных дипломатических отношений, миссия, как и просил Насрулла, должна была помочь эмиру в поисках золота. Важнейшей особенностью посольства было то, что его инициатором являлся сам эмир Бухары.

Решение о составе миссии принимал Азиатский департамент МИДа. Для маскировки миссию возглавил не дипломат и не офицер Генерального штаба, а подполковник корпуса горных инженеров Константин Бутенев, один из ведущих специалистов по добыче золота на Урале. Следует сказать, что Бутенев вообще являлся одним из самых толковых военных инженеров своего времени. В 1826 году он с золотой медалью окончил Горный кадетский корпус, служил на Златоустовских заводах, затем был смотрителем золотых рудников Миасского завода, успешно занимался поиском новых месторождений золота, прослушал курс в Фрайбергской горной академии, после чего преподавал в Нетербугском Горном институте и одновременно редактировал газету «Мануфактурные и Горнозаводские известия». Вряд ли тогда горный инженер Бутенев предполагал, что волею судьбы окажется втянутым в тайны Большой Игры. Но человеческие судьбы очень переменчивы.

Помимо официальных задач, перед Бутеневым были поставлены и секретные. Так, министр финансов граф Канкрин поставил задачу разведать, существуют ли в Бухаре нелегальные рынки по торговле русским золотом и если имеются, то через какие контрабандные пути оно переправляется. А уже перед самой отправкой экспедиции Бутенев получил секретный пакет из Петербурга. В письме сообщалось, что в Бухаре находятся пленные английские офицеры Чарльз Стоддарт и Артур Конолли. Бутеневу предписывалось приложить все возможные усилия для их освобождения и возвращения на родину. В данном случае российский император проявил настоящее рыцарское благородство. По логике вещей убийство английских офицеров эмиром Бухары было бы нам весьма выгодно, так как после этого Лондон и Бухара стали бы непримиримыми врагами, а, следовательно, последней не оставалось ничего иного, как идти на самый тесный союз с нами. Но Николай I был слишком порядочным, чтобы воспользоваться постигнувшей английских разведчиков бедой. Именно поэтому он и предпринял попытку спасти двух ветеранов Большой Игры, хотя неприятностей от Стоддарта и Конолли мы имели к тому времени немало. Что ж, Большая Игра порой совершала и не такие кульбиты.

При этом в состав миссии был включено несколько молодых толковых дипломатов – дебютантов Большой Игры. В свою очередь, генерал-губернатор Оренбургской губернии Перовский усилил состав посольства хорошим ориенталистом и этнографом, также «в восточных языках весьма сведущим» коллежским асессором Николаем Ханыковым и выдающимся ученым-натуралистом Александром Леманом. Дополненный список генерал-губернатор отослал «через голову» министра иностранных дел Карла Нессельроде прямо императору Николаю.

«Восточная часть Бухары не рассмотрена еще ни одним европейцем, – писал он Николаю I, – и совокупные наблюдения господ Лемана и Ханыкова дадут, вероятно, средства хорошо узнать ее». Император, разумеется, не возражал.

Натуралист Леман, несмотря на свои 27 лет, был уже известным в России зоологом. Получив блестящее медицинское и естественно-научное образование в знаменитом Дерптском университете, он вскоре стал учеником академика Бэра, с которым совершил ряд экспедиций, в том числе и за полярный круг, на Новую Землю. В 1839 году Леман участвовал в трагическом Хивинском походе, во время которого, несмотря на морозы и большие сугробы, собрал богатые коллекции фауны и флоры в Северном Приаралье и на Мангышлаке. При этом Леман был и прекрасным художником, что тогда особенно ценилось.

Большим приобретением для миссии стал талантливый лингвист и разведчик Николай Ханыков. Мало кто знает, что в первой половине XIX века Оренбург являлся важным суннитским центром, поэтому неудивительно, что талантливый сотрудник канцелярии оренбургского генерал-губернатора Ханыков смог приобрести там солидные познания в исламском богословии и шариатском праве. Именно успехи Ханыкова в востоковедении и определили решение Перовского о его прикомандировании к посольству майора Бутенева. При этом, несмотря на то что Николаю Ханыкову еще не исполнилось и двадцати двух лет, он стал вторым лицом в посольстве.

* * *

В июле 1841 года миссия Бутенева благополучно добралась до Бухары. Расположившись в специально выделенном для нас караван-сарае, члены миссии в ожидании приема у эмира знакомились со столицей ханства.

Большой среднеазиатский город жил своей жизнью, очень непривычной для русского человека. Разумеется, Бухара, как и другие среднеазиатские ханства, вовсю торговала рабами. После удачных набегов там порой скапливалось до 40 тысяч несчастных. Их поставщиками были туркмены или хивинцы, захватывавшие потерпевших бедствие рыбаков на восточном берегу Каспия, караванщиков или просто попавших под руку кочевников. Здоровый мужчина обычно стоил до 50 тилля (800 рублей ассигнациями). За толкового столяра, кузнеца или сапожника платили до 100 тилля (1,6 тыс. рублей). Женщины, как правило, стоили дешевле. Впрочем, молодые и красивые порой продавались до 150 тилля (2400 рублей). Состоятельный бухарец мог себе позволить до четырех десятков рабов, вельможи – до сотни. На момент прибытия в Бухару миссии Бутенева там насчитывалось до шестисот русских рабов. Русские стоили обычно значительно больше, чем их азиатские товарищи по несчастью, так как владели полезными ремеслами. При этом большая часть русских невольников содержались с кандалами на ногах из-за их склонности к побегам.

В сравнении со своими свободолюбивыми соседями киргизами бухарцы отличались учтивостью и раболепием. Хорошим тоном считался загородный дом с садом, где зажиточные горожане пережидали летний зной. Вместо мебели – ковры, одеяла и подушки. После утренней молитвы бухарцы пили чай с молоком и солью, отчего тот был похож на суп. Обед состоял из бараньего плова, который ели руками. Затем снова чай. Бухарские женщины красили брови в черный цвет, соединяя их чертой, густо красили и ресницы. Сурьму для краски в Бухару привозили из Кабула. Местные франты традиционно выщипывали волосы из верхней части щек, и за этой работой часто можно видеть уличных брадобреев.

Из удовольствий у большинства даже самых состоятельных бухарцев было только общение с женами и водка. К удивлению Бутенева и Ханыкова, многие бухарцы втихую, чтобы никто не знал, пьянствовали. Водку обычно гнали из винограда перегонкой до крепости рома. На наш вкус она была отвратительной и воняла ослиной мочой. С непривычки после пары стаканов местной водки у членов миссии начинала раскалываться голова и появлялись рвотные позывы. Поэтому после нескольких экспериментов наши от ее употребления уже воздерживались. Готовили эту вонючую бодягу евреи и армяне, они же ее и продавали из-под полы. Сам эмир Насрулла, по слухам, являлся первым пьяницей, и ему потихоньку подражала вся знать. Любители более острых ощущений курили опиум. Проституцией в Бухаре занимались исключительно цыганки, которых периодически ловили и били палками. Зато богатые бухарцы повсеместно пользовались мальчиками-бачи. Это не только не считалось зазорным, а наоборот, составляло предмет гордости и зависти.

…По улицам за вельможами на лошадях обязательно бежал запыхавшийся раб, чтобы вовремя принять у хозяина поводья. Мимо во все стороны неторопливо тащились запряженные ослами двухколесные арбы. Евнухи вели на поводу лошадей, на которых сидели жены вельмож, завернутые в паранджу. У базара надрывно вопили нищие, стараясь перекричать друг друга. На площадях на кольях торчали головы казненных преступников, облепленные мириадами мух. Там же плясали юродивые в тряпье и струпьях.

– Ба-ла-ки-бала! – вопили безумные в надежде, что кто-то кинет им подаяние.

Но подавали обычно не слишком щедро. Три раза в год в Бухаре, однако, происходила массовая раздача подаяния. В этот день на площади перед дворцом эмира собирались бесчисленные толпы нищих, и эмир, имея подле себя мешок с деньгами, давал каждому по три теньге.

Тогдашний эмир Насрулла являлся седьмым правителем Бухарского эмирата из узбекской династии Мангытов. Несмотря на то что он был третьим сыном эмира Хайдара, тот именно его привлек к управлению государством. Как и все Мангыты, Насрулла был жесток, но, в отличие от старших братьев, еще и умен. Любимыми занятиями молодого Насруллы были укрощение жеребцов, соколиная охота и верховая игра кок-бури (козлодранье). К тому же будущий эмир был неплохим полководцем, еще в юности отличившись в подавлении мятежей на окраинах эмирата, за что получил лестное прозвище Батур-хана (т. е. хан-богатырь) и нелестное – «эмир кассаб» (т. е. эмир-мясник).

При этом Насрулла гордился обоими прозвищами. Вскоре после смерти отца в 1827 году в обход старших братьев Насрулла захватил престол, беспощадно подавляя малейшее недовольство. Как его отец и дед, он отправился в Самарканд, где на знаменитом сером камне (кок таш) был совершен обряд поднятия на кошме, символизирующий вступление на царство. Там же Насрулла принял присягу от своих наместников-беков и чиновников ханства. Старших братьев он зарезал, а трех младших утопил в мешках.

Надо сказать, что Насрулла был не чужд преобразованиям. Так, вместе со своим ближайшим наибом Абдусаматханом Насрулла пытался организовать полк солдат-сарбазов, а также артиллерийский отряд. Сарбазы Насруллы были одеты в красные куртки и белые шаровары, при этом каждый был вооружен фитильным ружьем и острым мечом.

Посланцев России в Бухаре встретили очень благожелательно и вскоре пригласили во дворец, где их принял эмир. При этом Насрулла сразу же продемонстрировал русским высочайшую честь – разрешил проехать верхом через внутренний двор дворца – право, которым пользовался в Бухаре только главный визирь.

Внешне Насрулла оказался высоким и широкоплечим мужчиной. Как говорили, когда-то в сражениях он лично рубил головы врагам, оправдывая свое прозвище. К моменту приезда Бутенева эмир ожирел, поэтому жесткому седлу предпочитал мягкие подушки. В тот день эмир был одет в традиционную бухарскую одежду – полосатый кашемировый халат и широкие шальвары. На голове Насруллы была белая чалма. Чем чалма больше и чище – тем важнее ее хозяин. Размеется, у эмира была столь огромная чалма, что, казалось, шея вот-вот не выдержит такой ноши и сломается…

– О, могущественный и победоносный Сеид Наср Улла Бахадур-хан, посол российского императора приветствует тебя! – громко объявил Бутенев, после чего, как и положено, преклонил колени.

В знак приветствия эмир слегка наклонился, положил правую руку на сердце и произнес:

– Хош!

Затем эмир сделал знак рукой, приглашая русского посла присесть подле его дивана – знак большого уважения.

Бутенев присел на колени, опираясь на пятки и икры. С непривычки долго так сидеть было трудно, но приходилось терпеть.

– Как вам моя Бухара? – поинтересовался он после некоторого молчания. – Одна из бухарских поговорок гласит: «Во всем мире свет нисходит с небес, и только в Бухаре он восходит от земли». Говорим же мы так потому, что в земле нашего священного города похоронены тысячи праведников и мусульманских святых!

– Меня уже поразило количество мечетей и учеников в медресе и махтабах! – ответил Бутенев, и эмир довольно закивал головой.

– Где намерены искать золото? – поинтересовался Насрулла, когда приветственная церемония завершилась.

– На Амударье, в горах Нуратау и в Зеравшанской долине! – ответил Бутенев.

Насрулла нахмурился, думая о чем-то своем. Затем привстал с подушек:

– На Амударье и в Нуратау искать не надо. Ищите на Зеравшане!

Наши переглянулись. Мол, золото-то кому надо, нам или тебе. Но сказано, так сказано.

После этого эмир попросил Бутенева приступить к горно-разведывательным работам немедленно, но самому не покидать Бухару для решения дипломатических вопросов миссии. Бутенев с неохотой согласился.

Одновременно с неторопливым разговором гостей потчевали чаем, сладостями и фруктами. На прощанье эмир в знак большого уважения подарил Бутеневу головку сахара и новый халат.

Вечером в караван-сарае подполковник высказывал натуралисту Леману:

– Какой к черту из меня дипломат, когда я до мозга костей геолог! О чем мне говорить с эмиром: как бурить шпуры или как правильно ставить кровлю в штреках?

Но делать нечего, Бутенев определил геологоразведочный отряд под началом горного инженера Богословского, куда вошли Леман, Ханыков и топограф Яковлев.

На следующий день Бутенев отправил к главному визирю для вручения писем и подарков Ханыкова.

* * *

25 августа отряд Богословского покинул Бухару и двинулся на восток – к Самарканду, а оттуда вверх по Зеравшанской долине. В сопровождающие эмир определил своего придворного медика Максум-Джумана – «как человека сведущего во всех науках», а также юзбаши Рамазана, который внимательно следил, чтобы приезжие «не допускали ничего недозволенного», то есть не слишком много шпионили. Первое время юзбаши Рамазан действительно всюду следил за нашими, особенно за не в меру любознательным Ханыковым. Но затем к юзбаши нашел подход топограф Яковлев. Как оказалось, Рамазан был весьма неравнодушен к русской водке. После этого никаких недоразумений с юзбаши у нас уже не было.

В сентябре 1841 года экспедиция двинулась из Самарканда в Пенджикент и, перейдя на правый берег Зеравшана, занялась обследованием горных пород. Особо следует отметить роль, которую сыграл в исследованиях Александр Леман. В Зеравшанской долине Леманом были обнаружены и впервые описаны остатки окаменевших двустворчатых моллюсков. Что касается Ханыкова, то он легко общался с местными жителями на узбекском, таджикском языках. Помимо этого, молодой разведчик собирал важную информацию о местах своего посещения.

Возле маленькой крепости Фан-Сарвади исследователи впервые встретили бухарских золотоискателей. Леман подробно описал промывку золота с помощью стриженой овечьей шкуры и установил, что металл этот приносится водой с верховьев реки Фандарьи. А вскоре Боголовский нашел большое месторождение каменного угля (Равтское месторождение), после чего настоял, чтобы ему дали время заняться изучением месторождения.

Через несколько дней протрезвевший юзбаши Рамзан поднял шум:

– Нам надо золото искать, а не черные камни!

– Эти «черные камни» на самом деле куда более важная находка, чем золото! – пытался его образумить инженер Богословский.

Но куда там!

– Если этот черный камень вам так нужен, мы пошлем в Россию пятьсот верблюдов, нагруженных им, и посмотрим, что на это скажет ваш царь! Нашли ценность!

Убедившись, что русские вместо поисков золота занялись такой «чепухой», как уголь, юзбаши настоял на возвращении в Бухару. Экспедиция повернула назад, не дойдя до верховьев Зеравшана буквально несколько верст. Правда, на обратном пути ученые на целый месяц задержалась в Самарканде, где Леман снова сделал множество карандашных набросков исторических памятников, а Ханыков собрал всю интересующую его информацию.

* * *

Между тем оставшийся в Бухаре Бутенев занимался делами дипломатическими: знакомился с политической обстановкой в ханстве и соседних странах, возможностями укрепления в Бухаре влияния России и развития торговых связей. В области политики Бутенев должен был добиться документального оформления дружественных отношений между двумя странами – чтобы Насрулла не держал российских подданных в неволе, чтобы пошлина с русских товаров взималась лишь один раз и в определенном размере и чтобы российским купцам оказывалось покровительство, «каким пользуются в Российской империи бухарские купцы».

8 ноября 1841 года Бутенев еще раз встретился с Насруллой, которого проинформировал:

– Мой государь император Николай I желает заключить с вами особый акт!

После чего изложил поставленные перед ним задачи.

– Дайте мне ваш документ, и я через несколько дней дам ответ по всем вопросам, – заявил, выслушав посла, эмир.

Переговоры завершились тем, что Насрулла предложил Бутеневу вернуться на родину и выяснить у Николая I, какие «вознаграждения… будут ему сделаны за понижение таможенных пошлин и отпуск русских пленников».

Последняя встреча с эмиром состоялась в апреле 1842 года, когда Насрулла отправлялся в поход против враждебного ему Коканда. Забегая вперед, скажем, что Кокандский поход Насруллы оказался провальным. В 1842 году ему удалось захватить город и казнить местного правителя Мухаммад Алихана со всей его семьей. Но вскоре наместник Насруллы Ибрахим был свергнут, а бухарский гарнизон истреблен. Новый поход Насруллы закончился его полным поражением. Нового кокандского хана Шерали активно поддержали киргизы Таласа и Аксы, духовенство Ферганы, а также хивинский хан Аллакули и англичане.

На прощальной аудиенции Насрулла сообщил:

– Если русский царь подпишет трактат и пришлет его с едущим в Россию бухарским посланником, то и я его подпишу! Все невольники будут немедленно освобождены, что касается купеческих пошлин, то я понижу их, когда пошлины будут снижены в России.

Следует признать, что в целом ничего конкретного добиться Бутеневу в Бухаре так и не удалось, хотя сам факт переговоров был уже большой победой. Учитывая, что дела на Востоке делаются очень медленно, сам факт поездки и общения с влиятельным эмиром был все же тактическим успехом как в налаживании соседских отношений, так и в противостоянии с англичанами. Тем более что Насрулла наглядно демонстрировал свою ненависть к Англии и подчеркнутую благожелательность к России.

Неудачей закончилась и еще одна, деликатная миссия Бутенева – по заданию российского правительства он безуспешно пытался выручить двух захваченных бухарцами британских офицеров – активных участников Большой Игры – Конолли и Стоддарта, обвиненных эмиром в шпионаже. Впрочем, Насрулла лично обещал Бутеневу, что ничего плохого с англичанами не будет…

* * *

8 апреля 1842 года миссия двинулась в обратный путь и 9 июня вернулась в Оренбург. Несмотря на кратковременность похода в Зеравшан – он явился первым научным исследованием территории нынешнего Таджикистана. Леман и его коллеги собрали богатые сведения по зоологии, ботанике, геологии, этнографии края. Одним из главных достижений экспедиции стала подробная карта бухарских земель, которую немедленно засекретили. Еще бы, в условиях Большой Игры она была поистине бесценна!

Через два месяца Леман, упаковав все собранные материалы, выехал в Петербург. Однако по дороге он неожиданно почувствовал себя плохо и уже без сознания был доставлен в Симбирск, где скончался в городской больнице от «нервной лихорадки 28 лет от роду». Оставшиеся после Лемана вещи были сданы на хранение в полицию. К счастью, большинство материалов попало-таки в руки его петербургских коллег, и о научных открытиях покойного были опубликованы статьи в различных научных изданиях России и Европы. О масштабах научных результатов экспедиции говорит хотя бы тот факт, что только коллекция насекомых, собранная в долине Зеравшана, включала в себя свыше тысячи видов. На полную же обработку ботанической коллекции Лемана Российской академии наук потребовалось восемь лет. Огромному вкладу натуралиста-первопроходца отдали дань многие русские ученые: имя Лемана было дано виду среднеазиатского зайца и горной туркестанской ящерице – агаме.

Очень высоко было оценено участие в экспедиции Николая Ханыкова. «В награду примерно-ревностной службы и отличного исполнения, возложенного на него поручения» он был произведен в коллежские асессоры (что приравнивалось к майорскому чину в армии). Кроме того, ему было «пожаловано в единовременное награждение» четыреста червонцев. По итогам поездки в Бухару Ханыков написал блестящую книгу «Описание Бухарского ханства».

Министру иностранных дел Нессельроде книга начинающего востоковеда понравилась, и уже через два дня Ханыков был переведен в Петербург и переводчиком VIII класса при Азиатском департаменте.

Труду Ханыкова «Описание Бухарского ханства» было придано значение государственной важности. Министр иностранных дел Нессельроде лично обратился к императору за санкцией на издание книги. В 1843 году книга вышла.

Спустя несколько десятилетий востоковеды признавали, что труд Ханыкова был и остается до сих пор лучшим описанием Бухарского эмирата. Отметим, что «Описание Бухарского ханства» сразу же после выхода было переиздано в Англии как руководство для английских разведчиков, а затем издано во Франции и в Пруссии.

А вот политические итоги своей поездки в Бухарский эмират сам Бутенев расценивал как полный провал. Таким же образом оценили эти итоги и в Петербурге. В реальности Насрулла восемь месяцев морочил нам голову, но так ничего внятного и не сказал ни по одному вопросу. В конце концов эмир пообещал отпустить русских пленников, но со всякими оговорками. Русских пленников все же отпустили, но в 1858 году.

Министерство иностранных дел восприняло неудачный исход миссии Бутенева очень болезненно и в течение длительного времени не пыталось хоть как-то выправить сложившуюся в российско-бухарских отношениях ситуацию. Более того, когда в июне 1842 года в Оренбург прибыл бухарский посланник Худоярбек Клыч Бий Гынаков с «особыми бумагами эмира к высочайшему двору», ему дали понять, что его появление в Петербурге нежелательно. Россия хотела официального военно-политического союза, а не бесконечных разговоров.

А вот задание министра финансов графа Канкрина подполковник Бутенев исполнил блестяще, многое разузнав о контрабанде золота в Бухарию, вскрыл ее схемы и выявил конкретных участников, включая «крышевавших» контрабанду оренбургских полицейских чинов.

Когда-то в начале XVIII века император Петр I начал движение на Восток именно с целью поиска месторождений золота, которых в России тогда еще не было и все золото закупалось в Европе. Успеха «золотые экспедиции» Петра не имели. Однако с тех пор золотые месторождения были разведаны на Урале, и Россия, наконец, стала сама добывать драгоценный металл, хотя и не в тех количествах, как хотелось. И вдруг большое количество золота стало утекать на Восток. При этом, как выяснилось, скупку контрабандного русского золота провоцировала… Британская Ост-Индская компания. Да, в Индии имелось свое собственное золото, поэтому попытка лишить Россию золотого запаса диктовалась вовсе не коммерческими выгодами, а политическими. Увы, но и контрабанда уральского золота также являлась частью Большой Игры, имевшей целью финансового истощении главного стратегического соперника…

Надо ли говорить, насколько важным было проведенное Бутеневым расследование. Какие выводы были сделаны после его доклада, мы не знаем, но надеемся, что поток золотой контрабанды был все же пресечен.

* * *

Тем временем в Оренбурге Перовский вел собственную политическую игру. Одновременно с подготовкой государственной миссии в дружественную Бухару он начал готовить собственную миссию в недружественную Хиву.

Хивинскую миссию он поручил уже знакомому нам по походу 1839 года капитану Никифорову. Историк генерал-лейтенант М.А. Терентьев так характеризовал любимца Перовского: «Неудачи и оскорбления, испытанные на службе, сильно действовали на его болезненную натуру, развили в характере его желчность и особого рода раздражительность, доходившую иногда до исступления. К этому надо прибавить еще неумеренность в употреблении спиртных напитков». Так что Перовский знал, кого именно посылать к враждебным хивинцам. Если он о чем и инструктировал Никифорова, то только о том, чтобы тот вел себя сдержаннее и не лишился головы.

По прибытии в Хиву Никифоров сразу же решительно заявил:

– Вы, хивинцы, должны прилипнуть к России, как рубаха к телу, потому что Россия такая большая держава, что если наступит на вас, то раздавит, как козявок!

Хивинские сановники от такой наглости схватились было за сабли, но потом прикинули: если посол ведет себя столь дерзко, значит, это не просто так. Поэтому было решено голову Никифорову сразу не рубить, а получше расспросить, чтобы узнать, какие намерения имеет нынче Россия относительно Хивы. Во время дальнейших переговоров об освобождении русских рабов, о торговых пошлинах и хивинских крепостях на Сырдарье Никифоров держался того же «повелительного» и дерзкого тона. С хивинскими вельможами он разговаривал, как говорится, «через губу». «Многие удивляются, – поражался один из современников, – как могло Никифорову сходить с рук столько вещей, в Хиве еще не виданных и не слыханных. Ответ краток: Хива боялась».

Во время аудиенции Никифоров, правда, свой пыл несколько умерил и говорил с Аллакули вежливо. Любопытно, что беседа велась на русском языке. Любознательный Аллакули первым среди среднеазиатских ханов выучил русский язык.

Надо ли говорить, что миссия Никифорова закончилась вполне предсказуемо – никакого договора с хивинцами заключить не удалось. Но Никифоров поставленные ему задачи выполнил четко. Во-первых, он официально объявил, что Россия отныне не позволит хивинцам собирать дань с казахов к северу от реки Эмбы, так как считает их своими подданными. Во-вторых, храбрый капитан потребовал от хана признания за Россией прав на весь восточный берег Каспийского моря. Хану он заявил прямо:

– Берег отдадите в любом случае, потому как ваша Хива никакого флота не имеет и никогда иметь не будет!

Удивительно, но Аллакули это откровенное хамство проглотил. Что и говорить, 40-е годы XIX века очень отличались от начала века XVIII, когда русских послов просто сажали на кол!

В целом хан на требования Никифорова никаких конкретных ответов не дал, пообещав прислать в Оренбург своего представителя.

Трудно судить, насколько сильно Никифорову удалось испугать хивинцев. Грабежи караванов продолжались, кроме этого, хивинцы завязали отношения с восставшим против русских казахским ханом Кейнесары. Ну, а самое неприятное, что в Хиве прочно обосновался опытный игрок Большой Игры – британский агент Томсон, фактически оформивший переход Хивы в зону влияния Англии.

Однако поездка Никифорова все же имела свой результат. Сразу же после отъезда капитана из Хивы Аллакули издал указ о запрете взятия в плен русских, запретил покупать русских пленников и у других степных народов. Тем самым хивинский хан намеревался успокоить могущественного северного соседа. Однако в реальности ничего не изменилось, и русских людей все также угоняли в хивинское рабство.

Надо сказать, что Аллакули выполнил и свое обещание Никифорову. В 1842 году в Петербурге император Николай I принял хивинских послов Ваисбай Ниязова и Ишбай Бабаева, но никакого толка эта поездка не имела.

Вскоре после возвращения из поездки Никифоров внезапно скончался от разрыва сердца, когда заехал отдохнуть в поместье к матери близ Сызрани. Никаких бумаг после себя он не оставил, или их потеряли, а жаль…