Вскоре после высылки в Индию Дост Мохаммада в Кабул пришло известие о неудаче Хивинского похода генерала Перовского. Информаторы сообщали, что русские попали в снежные бури и вынуждены были повернуть назад, так и не встретившись с противником. Без единого выстрела они потеряли пятую часть своего отряда. Эта новость праздновалась англичанами с салютом и банкетом.

Теперь пребывание англичан в Афганистане теряло свой изначальный смысл. Никто безопасности страны в обозримом будущем уже не угрожал.

Впрочем, в Лондоне продолжали нагнетать антирусскую истерию. Так, газета «Форин Куотели Ревю» в июне 1840 года писала: «Молчаливое и еще более пугающее продвижение России во всех направлениях стало теперь очевидным, и мы не знаем ни одной европейской или азиатской державы, в которую она не планирует осуществить вторжение».

Впрочем, в Калькутте и не думали останавливаться на Афганистане. В будущем мае, когда перевалы Гиндукуша освободятся от снега, было решено захватить Балх – важный плацдарм на реке Амударье. А оттуда можно было уже нанести быстрый удар по Бухаре. Благо повод для этого был – арест английского посланника подполковника Стоддарта. Разобравшись с сильнейшим из среднеазиатских ханств, можно было затем навести порядок и в двух остальных, после чего русские навсегда оказывались запертыми в северных казахских степях.

Однако именно в это время в Лондоне произошла смена власти и правительство вигов лорда Мельбурна сменили тори во главе с Робертом Пилем. Консервативные тори сразу же объявили о курсе на экономию государственных средств. Так как содержание войск в Афганистане стоило очень дорого, русская угроза на время отпала, а режим Шуджи вроде бы утвердился, можно было сократить контингент английских войск в Афганистане.

Вскоре генерал Кин, которому королева Виктория пожаловала титул лорда Кина Газнийского, начал подготовку части экспедиционной армии для возвращения в Индию.

При этом если Макнахтен был все еще убежден, что с помощью английской армии Шуджи сможет усидеть на троне, то генерал Кин был далеко не так в этом уверен.

– Я не могу не поздравить вас с тем, что вы покидаете эту мрачную страну, – сказал он офицерам, с которыми ему предстояло вернуться в Индию, – так как, попомните мои слова, уже скоро здесь разразится страшная катастрофа.

Большая часть английских войск вскоре вернулась в Индию. Для поддержания порядка в Афганистане был оставлен корпус численностью в восемь тысяч человек. Однако вскоре стало ясно, что правление Шуджи нуждается в куда большем количестве английских войск, так как мятежи все множились и множились. Афганцы возмущались британским присутствием и правлением шаха Шуджи с его казнями и непомерными поборами. При этом Шуджи не без оснований все считали английской марионеткой. В противоположность этому Дост Мохаммад как герой сопротивления и узник захватчиков становился все популярнее.

Вскоре из Кабула ушла вся бомбейская дивизия, направляясь через Боланский проход. Следом ушла часть Бенгальского отряда, направляясь через Пешавар. После этого в Афганистане остались: семитысячный оккупационный корпус, тринадцатитысячное войско Шуджи, содержавшееся за счет Ост-Индской компании, и пять тысяч сикхов. Большая часть этих войск была сосредоточена в Кабуле, несколько полков стояли в Джелалабаде, а отдельные гарнизоны были расположены в Газни, Кандагаре и Бамиане. Сначала все обстояло благополучно. Но затем обстановка начала стремительно меняться.

Знамя восстания подняло горское племя гильзаи, не признавшее власти Шуджи. Горцы постоянно нападали на конвои между Кабулом и Газни. Гильзаев несколько привела в чувство карательная экспедиция майора Утрама в сентябре 1839 года, но, как оказалось, ненадолго. Не успели англичане разобраться с гильзаями, как против них уже поднялись хайберцы. А весной 1840 года снова поднялись гильзаи, причем уже более массово, чем ранее. Пока утихомиривали хайберцев и вторично гильзаев, восстание начали уже хазарейцы, а за ними и племя дуррани.

Армия поначалу занимала крепость Бала-Хиссар, но по просьбе Шуджи, который желал сделать там свою резиденцию, разместить собственную гвардию и огромный штат прислуги, Макнахтен согласился убрать английские войска из крепости.

Через некоторое время английские полки оставили крепость Бала-Хиссар и перебрались в военный лагерь, построенный недалеко к северо-востоку от Кабула. Выбранное место было не слишком удачно, и стоит только удивляться, зачем это было сделано. Лагерь английской армии был окружен со всех сторон болотами и небольшими холмами. Кроме этого, лагерь был слишком велик для находящихся там войск – только оборонительный периметр имел длину в две мили, которые надо было постоянно охранять. Кроме того, склады и припасы находились в отдельном форте, в 300 ярдах от основного расквартирования. Новый командующий генерал-майор Джордж Кит Эльфинстон, прибывший в апреле 1841 года, особенно вверенными ему войсками не интересовался, так как большую часть времени был прикован к постели подагрой и ревматизмом.

* * *

Что касается руководства английской администрации, то там тоже было не все хорошо. Всю власть сосредоточил в своих руках наместник Макнахтен, а генерал Эльфинстон, мучимый вечными болезнями, никуда не вмешивался. Что касается Александра Бёрнса, то его отношения с Макнахтеном с самого начала не сложились. Уж больно они были разные. Один – профессиональный разведчик, исходивший ногами всю Центральную Азию, многое повидавший и не раз рисковавший жизнью. Второй – книжник-полиглот и чиновник до мозга костей, сделавший всю свою карьеру, не выходя из канцелярии генерал-губернатора Индии.

Бёрнс был первым, кто честно заявил Макнахтену:

– Мятеж афганцев неизбежен. Вопрос стоит только в том, когда и кто его начнет. Мы надеялись, что хотя бы сначала нас будут расценивать как освободителей. Но нас восприняли как оккупантов!

– Вы сильно сгущаете краски, сэр! – недовольно парировал Макнахтен. – За нашей спиной английская армия, к тому же верховная власть в стране также в наших руках.

– Наша армия только усиливает раздражение афганцев, а внутреннее самоуправление племен настолько хорошо отвечает требованиям афганцев, что наличие или отсутствие власти эмира на них никак не сказывается! Враждебность к нам нарастает с каждым днем, и я предчувствую приближение беспорядков. Верный признак этого, что муллы по всей стране подстрекают против нас.

– Вы слишком мнительны, Бёрнс! Вы долго бродили по горам и поэтому ничего не понимаете в природе верховной власти! – зло ответил Макнахтен и прервал неприятный ему разговор.

К этому времени наместник откровенно утратил интерес к афганским делам, думая уже о Бомбее.

Вечером Бёрнс в кругу таких же, как и он, профессиональных разведчиков Большой Игры Генри Роулинсона и Элдреда Поттинджера откровенно жаловался:

– Макнахтен отстранил меня от всяких дел, превратив в высокооплачиваемого бездельника. Но хуже всего, что он и сам ничем не занимается!

– Я только что вернулся с севера и могу заявить, что тамошние вожди готовятся к всеобщему восстанию против Шуджи и нас. Я представил докладную Макнахтену, но он ее даже не стал читать! – рассказал о своих наблюдениях Поттинджер.

Просто поразительно, но имея в своем распоряжении команду выдающихся разведчиков Большой Игры, Макнахтен и лорд Окленд фактически отказались от их услуг, пустив развитие событий на самотек.

Невостребованность сыграет вскоре с Бёрнсом злую шутку. А пока он вместе с несколькими друзьями-офицерами жил в центре старого города в большом доме с внутренним двором и высокой стеной. Не имея никаких служебных дел, Бёрнс предался пьянству и разврату. Обладая властью и будучи по местным меркам очень состоятельным человеком, он мог позволить себе практически любую женщину, чем постоянно и пользовался.

Если Макнахтена афганцы ненавидели за то, что он вернул на трон ненавистного им Шуджи, то Бёрнса многие считали ответственным за оккупацию Афганистана под предлогом дружеской помощи, а также за предательство доверявшего ему Дост Мохаммада. Ненависть вызывал и откровенно разгульный образ жизни Бёрнса.

* * *

Пока английские солдаты сидели среди болот, а их командующий мучился ревматизмами, недовольные афганские племена готовились к мятежу. К северу от гор Гиндукуша выдвинулся новый лидер сопротивления – таджик Мир Масджиди-хан, который доставлял англичанам много неприятностей, развернув против них настоящую партизанскую войну.

Посылаемые против него карательные экспедиции неизменно терпели неудачу. Это, в конце концов, надоело Макнахтену.

– Надо решать проблему самым простым путем! – заявил он согнутому в три погибели генералу Эльфинстону. – Если армия не может убрать Масджиди-хана – это сделаю я.

– Но каким образом? – удивился недалекий Эльфинстон.

– Я его отравлю!

– Но это не по-джентльменски! – воскликнул генерал.

– Где вы видите в этих горах джентльменов? – усмехнулся в ответ Макнахтен.

Вскоре на поиски лидера повстанцев под видом купца был послан агент кашмирец Мохан Лала Зутши. Он нашел Масджиди и несколько раз с ним встретился. Вскоре после отъезда псевдокупца Мир Масджиди внезапно заболел и умер в страшных мучениях. Что-что, а толк в ядах индийские отравители знали! Убивать своих противников Макнахтен действительно умел, а вот править таким большим и сложным государством, как Афганистан, нет.

В сентябре 1841 года по своей прихоти Макнахтен внезапно сократил субсидии, выплачиваемые вождям горных племен гильзай. Когда вожди обратились за разъяснением, Макнахтен заявил, что вернет субсидии, если те признают Шуджи своим эмиром. Это немедленно привело к восстанию гильзаев и провозглашению ими джихада против англичан.

Увы, Макнахтен сначала не воспринял угрозу всерьез. Находившемуся в Кандагаре другому участнику Большой Игры Генри Роулинсону он писал так: «Восточные гильзы поднимают шум по поводу некоторых вычетов, которые были сделаны из их зарплаты. Негодяи полностью преуспели в перерезании коммуникаций на данный момент, что очень раздражает меня в это время; но они будут хорошо разбиты за свои усилия…»

Против мятежных гильзаев Макнахтен приказал организовать карательную экспедицию. Но мятежники его опередили. Ночью 10 октября 1841 года гильзаи внезапно атаковали и наголову разгромили 35-й Бенгальский туземный пехотный полк. И хотя на следующий день они были отброшены в горы 30-м Бенгальским пехотным полком, разгромить их до конца не удалось.

Надо сказать, в те дни Макнахтену было уже не до непонятного и чужого ему Афганистана. Дело в том, что только что он получил письмо от лорда Окленда, в котором тот извещал своего посла о серьезном повышении – назначении губернатором Бомбея. Должность была очень высокой. Фактически Макнахтен официально входил в круг директоров Ост-Индской компании с соответствующей властью и соответствующими доходами.

Он бы покинул Кабул сразу же, но лорд Окленд приказывал до убытия успокоить все мятежные племена. Пытаясь ускорить решение вопроса, Макнахтен потребовал от Шуджи, чтобы тот забрал к себе в качестве заложников детей вождей всех афганских племен. Абсурдность такого требования понял даже жестокосердный Шуджи:

– Это только оскорбит племенных вождей, и они еще больше станут вас ненавидеть!

– Против их ненависти у нас есть ружья и пушки! – отмахнулся Макнахтен. – Выполняйте, что вам велено, и не забывайте, кому вы обязаны своим троном!

Надо сказать, что после вывода части английских войск Шуджи начал тяготиться надзором со стороны Макнахтена и предпринимал попытки проводить собственную политику, которая бы укрепила его положение и одновременно дискредитировала англичан. Это внесло еще большую неразбериху в политическую ситуацию.

Желание Макнахтена как можно скорее покинуть Афганистан было столь велико, что вскоре после объявления о заложниках он разослал примирительные письма всем вождям, чтобы хотя бы на время до своего отъезда их успокоить. Ну, а что будет после его отъезда, английского чиновника уже не волновало. Увы, постоянное чередование политики конфронтации и компромисса было воспринято вождями как слабость. А со слабыми на Востоке, как известно, разговор короткий.

Несмотря на все происходящее вокруг, Макнахтен в своем последнем донесении написал генерал-губернатору Индии лорду Окленду следующее: «В Афганистане тишь, как в Беэр-Шиве в дни Давидовы. Все приводит меня к выводу, что в Афганистане удивительно спокойно».

Письмо еще не дошло до Калькутты, как в конце сентября 1841 года восточные гильзаи заперли в своих горах все проходы, ведущие из Кабула в Джелалабад, прервав сообщение англичан с Индией. Очередное усмирение гильзаев было поручено генералу Сэйлу, который выводил свою бригаду через Пешавар в Индию. Поэтому, следуя на Джелалабад, Сэйл должен был усмирить местных горцев. Свою бригаду Сэйл из Афганистана вывел, но для этого пришлось пробиваться с тяжелыми боями. Но и это никого не насторожило!

* * *

В этой непростой ситуации зреющего недовольства неожиданно «отличился» и подполковник Бёрнс. В один из дней к нему сбежала наложница одного из пуштунских вождей Абдуллы-хана Ачакзая. Когда разгневанный Ачакзай послал своих слуг, чтобы забрать наложницу, они обнаружили, что та уже делит постель с англичанином. Мало того, на требование одного из слуг Ачакзая отдать им чужую рабыню Бёрнс избил его палкой и выгнал прочь. Оскорбление Ачакзаю было нанесено очень серьезное. Именно это происшествие и стало тем первым камешком, который родил страшную лавину.

В ночь на 1 ноября 1941 года взбешенный Ачакзай созвал тайную джиргу (совет) пуштунских вождей. Держа в руке Коран, оскорбленный вождь заявил:

– Теперь мы имеем право уничтожить власть англичан, которые бесчестят честных граждан, избивают их слуг и затаскивают в постель чужих рабынь. Я спрашиваю вас, должны ли мы положить конец этому здесь и сейчас?

В ответ собравшиеся в один голос прокричали лишь одно слово:

– Джихад!

Утром следующего дня призыв к джихаду прозвучал уже из кабульской мечети Пуль-и-Хисти.

Вечером вернувшийся из города агент Бёрнса Мохан Лала предупредил хозяина, что этой ночью его придут убивать.

– Надо срочно перебраться в более безопасное место под охрану армии! – настаивал кашмирец.

– Мой друг, ты преувеличиваешь опасность! – рассмеялся Бёрнс. – Я в состоянии справиться с любыми неприятностями!

Не вняв совету друга, Бёрнс остался в своем доме. Единственное, что он сделал – приказал усилить ночную охрану дома отрядом в три десятка сипаев.

Вечером у дома Бёрнса начала собираться толпа, возглавляемая теми, кого Бёрнс успел сделать рогоносцами. Вначале афганцы лишь гневно кричали, обвиняя Бёрнса и других англичан в растлении пуштунских девушек. Держались они все же подальше от стены, на которой стояли вооруженные сипаи. Однако с каждой минутой толпа все увеличивалась. А затем кто-то крикнул, что в соседнем доме находится гарнизонное казначейство, где хранится солдатское жалованье.

– Это огромная куча украденного неверными нашего золота! И мы по праву должны вернуть его себе! – кричали провокаторы.

Известие о возможности поживиться сделало толпу еще более агрессивной. Бывший рядом с Бёрнсом его младший брат Чарльз предложил не доводить дело до крайности, а немедленно открыть огонь и разогнать смутьянов, но Бёрнс его остановил:

– Этим мы только вызовем к себе еще большую ненависть! Я знаю эту страну и смогу уговорить афганцев разойтись по домам! Впрочем, пошлите гонцов к Макнахтену и в казармы с моей просьбой о немедленной помощи.

Вскоре с тыльной стены спрыгнул скороход-кассид, несущий свою жизнь в собственных руках – у него были рукавицы со спрятанным письмом.

После этого Бёрнс вышел на балкон, чтобы поговорить с ревущей толпой…

Когда Макнахтен получил известие о грозящей его заместителю опасности, он немедленно созвал военных советников и начал срочно обсуждать, какие меры надо принять. Это обсуждение сразу переросло в спор между Макнахтеном и генералом Эльфинстоном.

Эльфинстон предлагал выкатить на улицы пушки и всех перебить, Макнахтен возражал, что лучше это сделать руками солдат Шуджи, а самим остаться в стороне. При этом оба спорщика кричали и топали ногами друг на друга. Чтобы утихомирить не в меру возбудившихся начальников, секретарь Макнахтена капитан Джордж Лоуренс предложил:

– Надо, пока не поздно, срочно послать в Старый город два полка, чтобы спасти Бёрнса, рассеять толпу и захватить главарей.

Вместо ответа Макнахтен отмахнулся.

«Мое предложение сразу сочли чистым безумием», – вспоминал впоследствии Лоуренс.

Макнахтен с Эльфинстоном продолжали свой спор. В это время от Бёрнса прибежал еще один человек, сообщивший, что ситуация быстро ухудшается.

Надо сказать, что Макнахтен в данной ситуации меньше всего волновала судьба Бёрнса и куда более заботили политические последствия использования армии против толпы.

В конце концов, спорщики решили направить пехотную бригаду к Бала-Хиссару и уже там, после консультации с шахом Шуджи, решить, как лучше поступить с местным люмпеном. Когда отряд подошел к крепости, выяснилось, что Шуджи уже послал своих людей в город, чтобы разогнать мятежников от дома Бёрнса.

– Моих гвардейцев для этих целей вполне достаточно, и я не позволю английскому отряду войти в Старый город! – заявил он капитану Лоуренсу.

* * *

К этому времени положение Бёрнса стало предельно опасным. Перекричать толпу он не мог, а та становилась все более и более агрессивной.

Видя это, стоявшие рядом с Бёрнсом на балконе брат Чарльз и майор Уильям Броудфут, вооружившись парой пистолетов, взвели курки.

– Надо как можно скорее разогнать толпу выстрелами! – советовал Броудфут. – Если не хотите стрелять на поражение, давайте дадим хотя бы залп поверх голов?

– Не надо! Помощь уже вот-вот подойдет, а несколько минут мы еще продержимся! – ответил Бёрнс. – Я удачливый! Вот увидите, повезет нам и сегодня!

Английский историк Джон Кайе впоследствии писал: «Становилось очевидным, что уговорами и мягкими мерами без применения силы уже ничего не добиться. Возбуждение толпы росло. Небольшая кучка демонстрантов превратилась в огромную озлобленную толпу. Перед ними было казначейство шаха, и сотни кабульцев, даже тех, кто не испытывал особой политической враждебности, устремились к месту, где хранились сокровища, способные мигом решить проблемы их полуголодного существования».

Тем временем кто-то поджег стоявшие рядом с домом конюшни, а затем из толпы и раздался предательский выстрел. Майор Броудфут схватился за грудь и упал мертвым. В это время огонь с конюшен перекинулся уже на дом.

В последней попытке спастись Бёрнс крикнул:

– Люди! Я раздам вам много денег, если вы сейчас же разойдетесь по домам!

В ответ из толпы кричали:

– Нам твоего не надо! Мы сами возьмем свое!

Поняв, что помощи уже не дождаться, Бёрнс приказал сипаям стрелять в толпу.

Увы, было слишком поздно. Если бы раньше выстрелы наверняка остановили и рассеяли толпу, то теперь они только ее обозлили. Через несколько мгновений, растаптывая упавших, толпа бросилась ко входу, не обращая внимания ни на выстрелы, ни на пламя пожара.

– Пришло время прощаться! – сказал брату Бёрнс и обнял его.

– Еще не все потеряно! Я попробую прорваться сквозь толпу. Острая сабля и пара пистолетов в руках храброго офицера что-то да значат! – ответил Чарльз.

С крыши соседнего дома за всем происходящим со страхом наблюдал агент Бёрнса кашмирец Мохан Лала. Впоследствии он вспоминал: «Лейтенант Чарльз Бёрнс вышел в сад и застрелил примерно шестерых, прежде чем его разорвали на куски».

Сам Бёрнс укрылся на крыше дома. Оставшиеся в живых слуги потом рассказывали, что когда Бёрнс наконец предстал перед толпой, он якобы завязал глаза черной повязкой, чтобы не видеть, кто его будет убивать… Как писали в отчетах о событиях в Кабуле: «Бёрнс был растерзан разъяренной толпой».

Существует еще несколько версий смерти Бёрнса. Согласно одной из них, один из слуг заверил Бёрнса, что если тот переоденется в афганскую одежду, он сможет безопасно его вывести. Бёрнс якобы согласился. Но едва он вышел из дома, слуга начал кричать:

– Это Бёрнс! Это Бёрнс!

Первым удар саблей нанес Берсу местный мулла, а когда он упал, его добивали уже всей толпой.

По другой версии, Бёрнсу предложили, что его завернут в кошму и под видом награбленного добра вынесут прочь. Но Бёрнс отказался:

– Я английский офицер и умру как англичанин!

Как бы то ни было, когда толпа бросилась грабить казначейство, некий афганец Наиб Шериф подобрал растерзанные тела Бёрнса и его брата и захоронил в саду. Останки майора Броудфута растащили городские собаки.

Затем пуштуны, подорвав стену, напали на дом казначея Джонстона, который по счастливой случайности оказался в другом месте. Перебив три десятка слуг и охранников-сипаев, а заодно всех женщин и детей, пуштуны разграбили казну и напоследок сожгли все документы.

Вся абсурдность ситуации заключалась в том, что трагедия произошла всего в получасе ходьбы от английских казарм, где находилось четыре с лишним тысячи солдат…