С того дня, когда Дост Мохаммад с презрением отверг ультиматум лорда Окленда и официально принял Виткевича, Лондон и Калькутта рассматривали его как изменника. Все многочисленные письма Бёрнса в Лондон Пальмерстону и в Калькутту лорду Окленду, что Дост Мохаммад является лучшим эмиром для Англии, никакого результата не дали.

Несмотря на крах идеи военного союза с Россией, Дост Мохаммад не отказался от мечты уничтожить сикхское правление в Пенджабе. Теперь вместо России он хотел заключить союз с персидским шахом, уступив ему все тот же многострадальный Герат.

Такой союз руководство Ост-Индской компании расценило как крайне опасный. Вторжение в Индию исламской армии привело бы к восстанию целого ряда княжеств. Угроза Индии была столь зрима, что свергать Дост Мохаммада было решено незамедлительно.

Теперь лорда Окленда волновал только вопрос – кем заменить Дост Мохаммада?

Известный разведчик Артур Конолли, например, высказывался в пользу Камран-хана, который не скрывал своей враждебности по отношению и к русскому царю, и к персидскому шаху, зато всегда был лоялен к англичанам. Однако Макнахтен по-прежнему уговаривал генерал-губернатора ставить на изгнанного Шуджи-хана, и лорд Окленд с ним согласился.

К этому времени Ост-Индская компания находилась на пике своего могущества, имея возможность одновременно содержать сразу три президентские армии – Бенгальскую, Бомбейскую и Мадрасскую (всего более двухсот тысяч человек). Поэтому никаких препятствий для организации маленькой и победоносной войны у Окленда не было.

Наличных сил у Ост-Индской компании было столько, что полки Бенгальской и Бомбейской армий для вторжения в Афганистан назначали по жребию, сведя их в две одноименные дивизии. Глупый принцип жребия привел к тому, что лучший английский полк – 3-й пехотный – в армию вторжения не вошел, но зато попал наихудший —13-й легкий пехотный.

13 сентября приказом главнокомандующего Индийской армией генерала Фэйна был определен состав экспедиционного отряда. Он состоял из пяти пехотных бригад (пятнадцати полков), одной артиллерийской и одной кавалерийской бригад. Пехота была сведена в две дивизии под началом генералов Коттона и Дункана. Кроме этого отряда, именовавшегося Бенгальской армией, в Бомбее формировался другой отряд в составе трех бригад, пехотной, артиллерийской и кавалерийской, под началом командующего Бомбейской армией генерала Кина. Войска, набранные Шуджи, имели около шести тысяч человек. Они должны были вместе с Бенгальской армией переправиться через Инд по дороге на Шикарпур и оттуда двигаться на Кандагар и Кабул. Наконец, из Пешавара на Кабул должны были направиться сикхские полки Ранджита Сингха, а также небольшой отряд индо-британских войск, под началом сына Шуджи Теймур Мирзы и английского капитана Вэда. Между тем, пока войска сосредотачивались, обстановка в Афганистане сильно изменились.

Персы, осаждавшие Герат, в начале сентября 1838 года ушли в свои пределы. Виткевича в Кабуле уже не было, и Дост Мохаммад казался теперь совершенно беспомощным. Конечно, с уходом персов от Герата исчезал предлог к походу в Афганистан, но генерал-губернатор лорд Окленд настоял на осуществлении вторжения:

– Есть предлог или нет предлога – это всего лишь формальность. Главное другое – мы хотим подчинить Афганистан компании, и мы его подчиним!

1 октября Окленд опубликовал манифест. В нем Дост Мохаммад был представлен вероломным негодяем, вынудившим терпеливое британское правительство на крайний шаг, а Шуджи-хан – другом и законным эмиром. Манифест гласил: «После долгих и бесплодных переговоров, проведенных капитаном Бёрнсом в Кабуле, складывается впечатление, что хан Дост Мохаммад… открыто признается в честолюбивых планах расширения своих владений, представляющих угрозу для безопасности и мира на границах Индии. Он открыто угрожает осуществить эти планы, призывая для этого всю иностранную помощь, которую удастся привлечь. До тех пор, пока Дост Мохаммад остается в Кабуле у власти, – продолжал он, – нет надежды на то, что будет обеспечено спокойствие наших соседей и не пострадают интересы нашей Индийской империи».

Сразу возникает вопрос, а кому был адресован манифест? Если афганцам, но те были поголовно безграмотны? Индусам? Но те тоже газет не читали? Ответ на самом деле прост – манифест был адресован России. И хотя в нем Окленд избежал любого упоминания о русских, манифест фактически обвинял Петербург в агрессивном поведении в Афганистане и тем оправдывал будущие действия английской армии.

* * *

Соединенные силы бенгальских и бомбейских войск получили наименование «Индской армии», командование которой было поручено генералу Кину. Сама армия вторжения получила претензионное название – Великая армия Инда, которая насчитывала десять тысяч английской пехоты, полторы тысячи регулярной кавалерии и более двух сотен пушек. При этом англичане желали воевать в полном комфорте. Так, каждого младшего офицера сопровождало до 40 слуг, а старшего – до 60 верблюдов для перевозки личных вещей. Так, один из командиров бригад имел в своем распоряжении не менее шестидесяти верблюдов для перевозки личного имущества, а офицеры одного полка распорядились выделить двух верблюдов исключительно для перевозки их сигар. Всего же англичан сопровождало около сорока тысяч слуг, носильщиков и грумов.

Этому огромному воинству Дост Мохаммаду противопоставить было попросту нечего. Армии в европейском понимании он не имел. По приказу эмира племенные вожди просто собирали под его знамена свои разношерстные отряды. Лучшими воинами считались пуштуны, которые сражались очень свирепо. Особенно они ненавидели англичан, которых с презрением называли фарангисами (дословно – «всеми любимые», т. е. девицами легкого поведения). Но против пушек и нарезных штуцеров были бессильны и пуштуны.

25 ноября 1838 года на грандиозном смотре в Ферозепоре собрались армия махараджа Пенджаба Ранджита Сингха и армия Ост-Индской компании, включавшая сипайские и английские полки.

На смотре присутствовал сам лорд Окленд, с гордостью взиравший на проходящие мимо него батальоны и эскадроны. Там же на смотре генерал-губернатор объявил:

– Великая армия Инда начинает поход на Кабул, чтобы свергнуть коварного Дост Мохаммада и вернуть законному властителю Афганистана Шуджи-хану его престол!

Но не все думали в Англии так, как генерал-губернатор Индии. В те же дни прекрасно знающий Азию знаменитый герцог Веллингтон, выступая в палате лордов, осудил предстоящее вторжение как бесперспективное:

– Реальные трудности начнутся только после успеха вторжения. Да, англо-индийские силы разгромят афганский племенной сброд, но затем быстро обнаружат, что не смогут контролировать якобы покоренный ими Афганистан. Горы Гиндукуша неприступны для нас, и оттуда всегда будет исходить опасность. Поэтому я считаю затею лорда Окленда не только глупой, но и преступной! Там, где кончаются военные успехи, начинаются политические трудности!

Но к старому и опытному Веллингтону тогда в Лондоне никто не прислушался. Все были уверены в быстрой и эффектной победе над дикими горцами.

* * *

Тем временем Петербург с большей опаской поглядывал на Афганистан. Основания к тому были – подчинив его, англичане могли легко приступить к захвату всех трех среднеазиатских ханств. В свою очередь, Лондон был, как всегда, напуган возможностью нашего будущего вторжения в Индию.

Когда в октябре 1838 год в Петербурге стали известны планы англичан свергнуть Дост Мохаммада, заменив его своей марионеткой Шуджи, министр иностранных дел граф Нессельроде немедленно отписал письмо в Лондон послу Карлу Поццо ди Борго о своих опасениях.

Министр писал о неустанной активности «английских путешественников», сеявших ненависть к России в среднеазиатских ханствах. Наиболее опасным из них Нессельроде справедливо считал Александра Бёрнса.

Министр писал: «С нашей стороны мы ничего не просим, кроме согласия на честную конкуренцию при торговле в Азии». Был ли до конца искренен в этом граф Нессельроде, сказать сложно. По крайней мере, именно так должен был обозначать нашу среднеазиатскую политику посол Поццо ди Борго.

Письмо министра еще не достигло своего адресата, когда в Петербург пришла первая новость о скором вторжении англичан в Афганистан.

Затем тревожные новости посыпались как из рога изобилия: англичане высадили экспедиционный корпус в Персидском заливе, вследствие чего шах Персии ушел от стен Герата. Всему этому следовало тоже что-то противопоставить. Но что? Наши позиции в Средней Азии были еще весьма слабы. Именно в этот момент Перовский и прислал в столицу свой план «приведения к миру» Хивы.

Официально цель будущей экспедиции состояла в том, чтобы освободить русских рабов, примерно наказать хивинских разбойников, регулярно грабящих караваны с нашими товарами, ну и, разумеется, сменить хана на более лояльного к России.

Надо ли говорить, что и министр иностранных дел, и его министерство с энтузиазмом поддержали инициативу оренбургского генерал-губернатора.

* * *

Вторжение в Афганистан началось в конце марта 1839 года, когда английские и союзные войска пересекли пятидесятимильный перевал Болан, достигнув южного афганского города Кветта. Вообще-то ближе было бы идти через Хайберский перевал, но этому воспротивились кашмирские сикхи, хотя тут же выгодно продали англичанам десять тысяч овец.

Главным проводником армии вторжения был подполковник Александр Бёрнс. Именно он купил у вождей племен белуджей, по чьим землям они двигались, гарантии безопасности перехода экспедиции через Боланский перевал и выкупил у сикхов овец.

Никакого сопротивления англичанам по пути их следования оказано не было. Войска испытывали лишения лишь из-за сильного падежа обозных животных, которых только до Кандагара полегло более двадцати тысяч. Оттуда они начали марш прямо на Кабул. Несмотря на трудности перехода через горные перевалы, 25 апреля Великая армия Инда уже стояла у Кандагара.

Там Кин решил дождаться созревания урожая, чтобы надежно обеспечить себя провиантом, а затем продолжить свое победоносное шествие. Вскоре в английском лагере объявился перебежчик – племянник Дост Мохаммада Рашед, который сообщил, что одни из ворот крепости находятся в плохом состоянии и могут быть легко взорваны пороховым зарядом. Дождавшись сбора урожая, 27 июня англичане продолжили свой путь к Кабулу. При этом для быстроты передвижения Кин оставил всю осадную артиллерию в Кандагаре, что было серьезной ошибкой.

Дальнейший его путь лежал на Газни. Этот город оборонял младший брат Дост Мохаммада Гейдар-хан.

На подходе к Газни англичане были внезапно атакованы силами племен гильджи, сражавшихся под знаменем джихада, но были отбиты. Англичане взяли полсотни пленных, которых привели к Шудже как законному правителю Афганистана. Пока претендент на престол пытался вразумить своих диких подданных, один из них, выхватив спрятанный под халатом нож, зарезал стоявшего рядом ханского визиря.

После этого расстроенный таким непониманием Шуджа велел отрезать головы всем пленным. Во время казни убиваемые кричали так, что их вопли слышал весь английский лагерь.

Разбуженный предсмертными криками генерал Джон Кин был искренне возмущен:

– Дикая страна! Дикие нравы! Какое пещерное варварство! Какой смысл резать головы рано утром, мешая мне спать, когда это можно было сделать днем!

23 июля 1839 года англичане взорвали ворота Газни и ворвались в крепость. При этом они встретили ожесточенное сопротивление на улицах, где каждый дом пришлось брать с боем.

«В неистовом отчаянии, – писал участник событий – афганцы с саблями в руках бросались сверху на наших штурмующих солдат и с жутким эффектом орудовали клинками, но в ответ их встречал сокрушительный огонь ружей британской пехоты… В отчаянных попытках бежать через ворота некоторые бросались на горящие бревна и гибли от огня. Других закалывали штыками на земле. Кого-то преследовали и загоняли в угол как бешеных собак и там пристреливали».

Над крепостью был поднят Юнион Джек и полковые штандарты штурмовых отрядов.

В итоге штурма Кин потерял две сотни солдат и сипаев, а защитники – пятьсот погибшими и полторы тысячи пленными. В плен попал и Гейдар-хан. К радости генерала Кина, в крепости нашли большие запасы провианта, что значительно облегчило снабжение армии. Газни открыл англичанам дорогу на равнину, ведущую на восток в Хайбер-пахтунхву (землю пуштунов). После этого англичане уже маршировали до Кабула, не встречая сопротивления войск Дост Мохаммада.

Тем временем эмир принял решение с отрядом в шесть тысяч человек выступить из Кабула навстречу англичанам и на берегах реки Кабулдарьи дать генеральное сражение. Дост Мохаммад дошел со своими войсками до кишлака Арганды и там обнаружил заговор своих военачальников, подкупленных деятельным Макнахтеном.

Так как в такой ситуации надежды на успех не было, эмир велел своим войскам покориться Шуджи-хану. При этом Дост Мохаммад предложил себя в качестве верховного визиря. Это предложение Кин отклонил.

Тогда Дост Мохаммад с горстью приверженцев скрылся в горах. О бегстве эмира стало известно в английском лагере уже на другой день, за ним была послана погоня, но он успел миновать проходы Гиндукуша и скрыться в Афганском Туркестане. Там он узнал о смерти своего главного врага – престарелого правителя Пиджаба Ранджита Сингха. Но было уже поздно, слишком поздно!

Вскоре англичане без боя заняли Кабул и господствующую над ним крепость-дворец Бала-Хиссар. 7 августа туда торжественно вступил и Шуджи.

Таким образом, спустя тридцать лет после свержения в августе 1839 года Шуджа вновь вернулся на трон в Кабуле.

«Звон денежных мешков и сверкание британских штыков вернули ему трон, который он без этих помощников добывал бы долго и безуспешно», – радостно написал Макнахтен в Калькутту лорду Окленду. Другой английский очевидец писал о прибытии Шуджи-хана в Кабул несколько иначе: «Это было больше похоже на похоронную процессию, чем на въезд короля в столицу своего вновь обретенного царства».

Чтобы отпраздновать восшествие на престол Шуджи, Макнахтен решил организовать военный парад, во время которого английские полки пройдут парадным маршем перед Шуджи, который будет принимать приветствия, находясь на трибуне, закрытой от палящего зноя красивым тентом. В назначенный день Шуджи выехал на рассвете туда, где были выстроены британские и индийские войска и где ждали его Макнахтен, генерал Кин, другие политические советники и офицеры. Когда он поднялся на трибуну, полки ему отсалютовали, затем прогремел залп из 101 орудия и начался торжественный марш. Увы, посмотреть на это зрелище и выказать уважение Шуджи пришло менее сотни афганцев. Очевидец парада писал: «Вся эта затея кончилась болезненным провалом: ничтожное число афганцев, которые пришли выказать почет своему повелителю, должно было послужить шаху Шуджи зловещим предупреждением о том, что он не может рассчитывать на привязанность народа, что горько разочаровало его основных европейских сторонников».

Возможно, именно тогда Макнахтен наконец-то понял, что возвращение Шуджа грозит в будущем большими проблемами. Но что-либо менять было уже поздно…

– Что ж, – заявил Макнахтен Бёрнсу, – что не удастся купить бескорыстной любовью, всегда можно купить золотом. Стоит мне открыть кошелек, как все туземные вожди будут из кожи вон лезть чтобы доказать свою преданность!

– Увы, сэр, – покачал головой многоопытный Бёрнс. – Это не Индия, это Афганистан и здесь совсем другая мораль.

– О чем вы говорите, Александер! – хохотнул в кулачок Макнахтен. – Люди везде одинаковы, и золото, как известно, открывает все ворота!

– О, так вы циник! – не удержался Бёрнс.

– Нет, Александер, я просто реалист! – поправил Макнахтен сползшие на нос очки.

Возвращаясь домой, Бёрнс пребывал в тягостном настроении, его мучили страшные предчувствия…

В далеком Лондоне лорд Пальмерстон, узнав об успешной рокировке афганских правителей, был восхищен искусством генерал-губернатора Индии.

– Он настоящий мастер по созданию королей. Блестящий успех Окленда в Афганистане устрашит всю Азию и облегчит нам все остальное!

Прочитав об этом высказывании в «Таймсе», опытный Веллингтон только вздохнул:

– Не считайте своих цыплят прежде, чем они вылупятся.

* * *

К сожалению, новый эмир быстро подтвердил репутацию жестокого человека, стремясь отомстить всем, кто когда-то его предал, а таких, увы, было немало. Вскоре столица Афганистана была залита кровью. А раздобревшие бродячие псы уже выгрызали у казненных только лакомую печень, пренебрегая всем остальным.

Опасаясь покушений, Шуджи вскоре перебрался в более теплый и безопасный Джелалабад.

Наведя порядок в Афганистане, часть английской армии двинулась обратно. В ноябре 1839 года Кин захватил для острастки крепость племени белуджей Калат. После этого белуджи уже не нападали на английские обозы и отряды фуражиров.

Что касается Дост Мохаммада, то он бежал в Бухару к тамошнему эмиру Насрулле, чтобы уговорить того выступить вместе против англичан. Однако вместо ожидаемого гостеприимства был неожиданно брошен в тюрьму. Насрулла не желал вникать в афганские дрязги, одинаково ненавидя как тамошних эмиров, так и английских шпионов. Впрочем, Дост Мохаммаду вскоре удалось бежать из тюрьмы. Есть версия, что его негласно отпустил сам Насрулла.

Осенью 1840 года собранное Дост Мохаммадом войско развернулось у Парван-Дарры, чтобы встретиться с отрядом генерала Роберта Сэйла. В яростном бою воины Дост Мохаммада наголову разгромили бенгальскую кавалерию. В решающий момент боя индусы просто бросили скакавших впереди офицеров и повернули коней вспять. Итогом стало уничтожение большого количества английских офицеров. Неожиданно выяснилось и то, что афганские мечи-джезайли легко перерубают английские сабли вместе с их владельцами.

Аткинсон, генерал-хирург армии, объезжая позднее поле битвы, поразился разрубленным от головы до седалища соотечественникам.

– Это катастрофа! Это катастрофа! – повторял он, докладывая генералу Кею.

В конце концов, тот не выдержал:

– Прекратите, Аткинсон! Да, мы потерпели поражение, но это война и на ней бывает всякое. Однако никакой катастрофы мы не понесли. Помяните мое слово, вскоре все образуется.

А вечером 2 ноября 1840 года к лагерю одного из английских полков подъехал всадник. На вопрос дозорных, кто он такой, всадник назвался султаном Мухаммедом-ханом Сафи и заявил, что желает видеть самого главного англичанина.

Прибывшего обыскали, отобрали саблю и кинжал, после чего провели к полковнику Макнахтену. Там незнакомец представился уже Дост Мохаммадом. Макнахтен ему вначале не поверил, но бывшие в лагере афганцы подтвердили слова бывшего эмира.

Но почему умный, расчетливый и популярный Дост Мохаммад сдался, причем сдался после того, как одержал блестящую победу? Ответить на этот вопрос и сегодня пытаются историки. Одна из самых популярных версий говорит, что, во-первых, после победы бывший эмир сдавался без потери чести, а, во-вторых, его семья была захвачена англичанами, которые собирались ее отправить в ссылку в Индию. Есть версия, что Дост Мохаммад сдался потому, что узнал о заговоре телохранителей-маликов, который был не в силах предупредить. Поэтому, играя на опережение, он просто ускакал к англичанам.

Следует признать, что к сдавшемуся Дост Мохаммаду англичане относились с почетом. Его разместили в пустующем Бала-Хиссаре, разрешив встретиться со своей семьей и написать сыновьям, которые возглавляли партизанские отряды. Дост Мохаммаду даже разрешалось ездить верхом с эскортом. Во время его пребывания в Бала-Хиссаре многие афганцы приходили засвидетельствовать почтение и верность бывшему эмиру. Дост Мохаммад был по-прежнему любим народом, а Шуджи все ненавидели.

А вскоре Дост Мохаммад был отправлен под конвоем в ссылку в Индию.

– Инглизы изгнали эмира Мохаммада, который никогда не обижал нас, и поддерживают тирана, жертвой которого мы все и стали! – уже не шепотом, а громко заговорили на афганских базарах.

Такое положение не осталось незамеченным Макнахтеном, который устал уговаривать Шуджи быть хоть немного милосердней. Но тот только злился, повторяя старый римский афоризм:

– Пусть ненавидят, лишь бы боялись!

Изначальный план лорда Окленда состоял в том, чтобы вывести английскую армию, как только шах надежно усядется на троне, окруженный верными сановниками и опираясь на преданную армию. Однако теперь даже Макнахтену было понятно, что, если англичане уйдут, Шуджи немедленно слетит со своего трона.

* * *

Находясь в Кабуле, Макнахтен предпринял и некоторые шаги в отношении русских. Прежде всего, он отправил своего советника подполковника Чарльза Стоддарта в Бухару, чтобы убедить тамошнего эмира, что ему нечего опасаться английского нападения на его страну, а также попытаться уговорить его освободить русских рабов, дабы избежать повода для нападения на Бухару со стороны Петербурга. Макнахтен предоставил Стоддарту право разработать вариант договора о дружбе между Англией и Бухарой. Увы, и этой затее Макнахтена тоже было суждено закончиться трагически…

Англичане всегда остаются англичанами, любящими жить с удобствами и с максимальным комфортом. Именно поэтому вскоре Уильям Хэй Макнахтен как главный представитель Ост-Индской компании в Афганистане разрешил не только офицерам, но и английским солдатам привезти туда свои семьи.

Торговля на городских базарах процветала – английские и индийские солдаты щедро тратили там свое жалованье. Не обижали себя и английские офицеры, и их жены, практиковавшие конные скачки и крокет летом, катание на коньках по замерзшему пруду зимой, ну, а также шумные праздники и избиение слуг в любое время года.

Неизбежное в данной ситуации распутство и пьянство изнывающих от безделья английских офицеров и солдат, разумеется, вызывало негодование мусульманского духовенства и набожного населения.

Вскоре присутствие большой армии ударило и по карманам простых афганцев. Из-за возросшего спроса на продукты цены на базарах резко подскочили. Свою лепту в разорение народа внес Шуджи, резко увеличивший налоги, чтобы вести роскошный образ жизни и содержать новую администрацию.

Все чаще и чаще происходили случаи насилия и соблазнения местных женщин английскими офицерами и солдатами. Некоторые афганки просто бросали своих мужей, убегая к богатым и щедрым англичанам. Многочисленные протесты афганцев по этим случаям демонстративно игнорировались.

Английский историк Джон Кайе писал: «Афганцы очень ревниво относятся к чести своих женщин, а многое из происходящего в Кабуле воспринималось ими как тяжкий позор, побуждающий к мести… Это происходило, пока не стало невыносимым, и обиженные приходили к выводу, что единственный способ возмездия – совершить его своими собственными руками». И они не собирались долго ждать. Все, что теперь было нужно, – это обронить искру.

Ко всему прочему, афганцы видели, что англичане не собирались покидать Афганистан, устраиваясь в Кабуле обстоятельно и надолго. Все это вызвало у жителей Кабула лютую ненависть, и нужен был только повод, чтобы эта ненависть нашла выход наружу. Макнахтену об этом доложили, но он только посмеялся:

– Мы победители, а победители делают то, что желают!

Вскоре и он сам выбрал себе в Кабуле виллу одного из бывших вельмож Дост Мохаммада, куда вскоре приехала из Калькутты его жена, которая привезла огромный обоз марочных вин, дорогих нарядов и бесчисленное множество слуг. Вилла Макнахтенов была обставлена ею дорого и со вкусом. Главным украшением являлась уникальная хрустальная люстра на пятьсот свечей. Запасы вина исчислялись тысячами бутылок. А обслуживали чету Макнахтенов пять сотен индийских слуг.

А ведь всего полтора десятка лет назад Макнахтен был всего лишь помощником судьи в заштатном Ольстере, который был рад, когда имел на ужин вчерашнюю отбивную с кружкой дешевого эля!

Теперь же Макнахтен требовал, чтобы афганцы именовали его Посланником, вкладывая в это свою сокровенную мечту уподобиться пророкам прошлого…

Жена посла не отставала от мужа. Она распорядилась снести соседнюю виллу и вместо нее разбить шикарный парк в английском стиле. В августе 1841 года она выдала свою дочь Александрину за лейтенанта-инженера Джона Стэрта. Эта «великосветская» свадьба праздновалась по высшему разряду: салютом в десятки пушек и обедом на несколько сотен гостей, которых обслуживали несколько тысяч индусов и афганцев.

В конце августа 1839 года Макнахтен получил два настораживающих донесения. Первое состояло в том, что подполковник Чарльз Стоддарт, направленный в Бухару, арестован эмиром и брошен в кишащую паразитами яму. Второе известие было еще более плохим – русская военная экспедиция направилась из Оренбурга на юг, чтобы завоевать Хивинское ханство.

– Что себе позволяют эти русские! – гневно кричал Макнахтен, размахивая донесением.

– Ничего особенного, – усмехнулся пришедший к нему Бёрнс. – Это всего лишь нормальная реакция на наше занятие Афганистана! Игра продолжается!