А в это время Чичагов готовил свои корабли к первому штурму Ледовитого океана. В течение зимы моряки, привыкая к северу, обследовали окрестности Кольского залива, составляли карты. Чтобы поднять настроение подчиненным, Чичагов велел весело праздновать Рождество с вином и олениной, с салютами и сполохами полярного сияния над головой…
Ближе к весне в Колу прибыли назначенные в экспедицию по совету Ломоносова три опытных кормщика и двадцать шесть поморов-промышленников. И те и другие хорошо знали Ледовитый океан и Шпицберген (Грумант), так что могли пригодиться. Особенно Чичагов рассчитывал на кормщиков, которые уже не раз бывали в высоких широтах, знали тамошние течения и розу ветров. На каждый корабль распределили по кормщику и по восемь-девять промышленников-зверобоев.
Наконец наступила весна, отступили морозы, и с вершин заполярных сопок начал сходить снег. На Севере сезон навигации короток, а потому нельзя было терять ни дня.
Буквально накануне выхода в море курьер из Петербурга доставил Чичагову скорбную весть о смерти Ломоносова. Конечно, тот знал о застарелых болячках академика, но все же новость стала для него ударом.
– Не знаю, что и думать, когда главный движитель сего плавания покинул бренный мир в канун начала предприятия, в которое вложил и душу, и сердце! – говорил он, сдерживая слезы, на устроенной панихиде по ушедшему из жизни старшему другу.
На стоящих у берега кораблях трепетали приспущенные в знак траура Андреевские флаги…
9 мая 1765 года три бригантины покинули Екатерининскую гавань и двинулись на запад, вдоль берегов Лапландии. Дул попутный норд-вест, и паруса были полны ветра. Впереди наших мореплавателей ждала полная неизвестность. Всего на трех кораблях в море вышли 178 человек.
12 мая корабли миновали мыс Нордкап и взяли курс на север. В Баренцевом море наших моряков встретила непогода. Сильные ветры и крупные льды создавали трудности в продвижении. Затем, у острова Медвежий, корабли попали в зону сплошного льда, из которой вырвались с огромным трудом.
Воды и берега Шпицбергена – свидетели множества трагедий. О каких-то стало известно, но о большинстве никто никогда ничего не узнает. Только за семь лет, с 1443 по 1750 год, у архипелага разбилось более сорока судов, погибло более шести сотен моряков и промышленников. Уже незадолго до экспедиции Чичагова там потерпели крушение еще два судна поморов Ивана Мелехова и Амоса Корнилова. Суда раздавило льдами, а людей на малых карбасах унесло к норвежскому побережью. В живых остались немногие…
Несмотря на это, поморы продолжали ходить на Грумант, промышляя там моржей, белуху и полярного медведя, били голубого и белого песца, охотились на оленя, который водился на архипелаге в изобилии.
Убавив паруса, бригантины Чичагова медленно подходили к берегу. Взору мореплавателей предстала мрачная картина – бесконечная стена высоких обрывов, черные склоны гор и между ними ярко-белые громадные ледники и покрытые снегом вершины. Безжизненно и страшно… Только черное и белое, словно у природы не осталось никакой другой краски. От черных гор веяло холодом. Только когда суда подошли к берегу совсем близко, моряки разглядели текущие с круч ручьи, чахлые пучки травы, пробивающейся между камнями, и даже карликовые желтые маки.
Бывшие на судах промышленники рассказывали, что Грумант – это страна мрака, стужи, скал, льдов и снега, где нет жизни, но всюду царствует смерть. Рассказывали о злом духе Груманта – Грумантском Псе, помощнике сатаны, живущем в огромной пещере, где он топит баню. Поэтому едва артельщики высаживаются на острове, так сразу же валят оленя и тушу тащат на утес «Болван без шапки», чтобы задобрить Пса на всю последующую охоту. Цинга же на Груманте вообще ходит видимая всеми, в образе страшной старухи. Кого старуха поцелует – тот уже не жилец…
Слушая такие страсти, матросы теперь с опаской поглядывали на черные зловещие берега, крестясь:
– Свят! Свят! Свят!
17 июня отряд достиг продовольственной базы в заливе Кломбай.
Зимовщики унтер-офицера Рындина помогли перетаскать на корабли часть провианта. После чего остались ждать в своем зимовье, когда их заберет лейтенант Немтинов, который вот-вот должен был прийти из Архангельска.
В Кломбае Чичагов простоял неделю, пережидая, пока выход из залива не очистится от нагнанных ледяных полей. Затем суда продолжили путь на север. Но вскоре после выхода из залива снова уперли кованые форштевни в толстый лед. Пришлось пережидать, когда его унесет. Наконец, 3 июля, ветер отогнал ледяные поля и море очистилось. Плавание на север продолжилось.
Пока шли вдоль берегов Шпицбергена, незаходящее полуденное солнце отражалось от ближайшего ледника. В звенящей тишине порой можно было иногда услышать странный глухой звук, похожий на выстрел, – это от ледника откапывается новый сверкающий айсберг. Остроконечные кряжи были разделены ослепительными глетчерами, притом горные вершины бросали четкие тени на соседние ледники, а в долинах лежали белые облака. Рядом с плывущими судами резвились стайки полярных птичек-люриков. Матросы, глядя на них, недоумевали:
– Вот ведь глупые твари, во всем мире места лучше себе не нашли, чем жить во льду и холоде!
На береговых отмелях было черно от огромного количества моржей, не обращавших на людей никакого внимания. А вдалеке среди волн то и дело били вверх фонтаны воды и пара – то резвились стада китов, приплывшие в сытные северные воды на кормежку.
Опять упершись вскоре севернее Шпицбергена в огромные ледяные поля, Чичагов решил двинуться западнее со стороны Гренландии, надеясь найти там чистую воду. Отряд направился к берегам Гренландии.
Между тем туманом как-то незаметно заволокло горизонт. Море, слава Богу, было по-прежнему свободно ото льда, устойчиво тянул почти попутный норд-ост, и суда продолжали идти в бейдевинд правого галса. «Поднимаясь» все выше, они постепенно приближались к опасной зоне встречи с плавучими льдинами, а затем и с кромкой непроходимого вечного льда.
Вскоре временами сквозь туман начал пробиваться странный белесоватый отсвет.
– Что это? – спросил Чичагов стоявшего рядом бородатого промышленника.
– Это отблеск льдов, – ответил тот мрачно. – Скоро свидимся!
Сразу же заметно похолодало. Не сговариваясь, все находившиеся на палубе натянули на себя полушубки и меховые рукавицы. После полудня показались первые единичные льдины. Постепенно их становится все больше, но пока они еще не мешали продвигаться вперед. Затем появились уже большие ледяные поля, которые начали постепенно окружать суда. Чистой воды вокруг с каждой минутой оставалось все меньше. Временами разводы между льдинами сужались настолько, что лишь ненамного превышали ширину судов. Но Чичагов продолжал упорно плыть вперед до тех пор, пока льды впереди практически не сомкнулись.
В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов так описывал это плавание среди льдов: «По мере удаления холод становился резче, но, по счастью, в то же время ветры и бури сделались реже и слабее; воздух, сгущенный морозом, не так-то легко уступал колебаниям атмосферического равновесия. Взамен того туманы, изморозь, гололедица попеременно одолевали пловцов. Действия влажности, отвердевшей на парусах от мороза, бывали иногда таковы, что матросы, забирая рифы или подбирая паруса, обламывали себе ногти, и кровь текла у них из пальцев. Затем являлась опасность от столкновений с плавучими ледяными горами, часто их окружавшими и грозившими их раздавить. Когда наши путешественники встречали эти горы, они пользовались промежутками, которые образовались между горами; но, когда последние сближались друг с другом, их оттаскивали на буксире шлюпками, чтобы отдалить от кораблей и расчистить проход. Для этой работы спускали человека на край льдины, он вонзал багор, держа его за верхний конец, к которому привязывал завозной канат, а последний протягивали на шлюпку, которая силой весел отводила льдину с пути плавания корабля. Но эта работа в возвышенных широтах была почти непрерывная и жестоко утомляла экипажи. К довершению беспокойства им угрожало приближение плавучих льдов всякого рода и всяких величин, гонимых ветром между льдами сплошными, так что сквозь эти льды нельзя было рассмотреть никакого выхода, чтобы избежать смерти».
Один раз, когда возникла опасность сжатия льдов, Чичагов проявил свойственную ему предусмотрительность, чем всех спас. Заметив опасность, он приказал подойти как можно ближе к неподвижному льду и употребить часть команд со всеми орудиями, чтобы прорубить во льду бассейны, способные вместить каждый из трех кораблей. Работа, прямо скажем, просто адовая! Но, как оказалось, необходимая! Едва она была закончена, как одно из ледовых полей стремительно понеслось на сплошной лед, где стояли корабли, но те уже были втянуты во внутренние бассейны и остались невредимыми. Так они и стояли, пока переменившийся ветер не отогнал одно из ледяных полей. После этого, покинув свои бассейны, корабли продолжили плавание.
Достигнув 80°28' северной широты, суда разом уперлись форштевнями в сплошное ледовое поле. Сколько ни вглядывались впередсмотрящие с салингов и вахтенные офицеры со шканцев, признаков чистой воды впереди так и не было обнаружено.
– Что ж, – пожал Чичагов плечами. – Первая попытка закончилась неудачей. Попробуем еще.
Отойдя от ледового поля, суда развернулись и двинулись вдоль него в надежде найти свободный проход на север.
Снова и снова предпринимал Чичагов отчаянные попытки пробиться к северу. Наконец, у мыса Нордкап, преодолевая студеный ветер и колючий снег, удалось пробиться достаточно далеко. 16 мая миновали остров Медвежий, за которым снова встретили плавучие льды. 17 июня Чичагов собрал капитанов, которые решили снова идти к Шпицбергену, чтобы определиться с дальнейшим маршрутом во льдах.
– Как знать, может, пока мы таранили льдины у Гренландии, там море очистилось, и мы найдем канал для прохода на север! – объявил капитан бригадирского ранга свое намерение Панову с Бабаевым.
– Как говорится, попытка не пытка! – подержали те начальника экспедиции.
Но у Шпицбергена наших моряков ждало очередное разочарование – все пространство к северу было также плотно забито льдом.
– Теперь остается разве что пешком идти! – загрустил Чичагов.
Чичагов собрал расширенный совет, на который пригласил не только командиров судов, но и всех офицеров. После долгого обсуждения было принято тяжелое решение – дальнейшие попытки пробиться на север прекратить и возвращаться в Колу, не заходя на зимовку в залив Клокбай.
17 августа 1765 года бригантины подошли к бару у Соломбальской верфи. Через три дня перешли через бар, где вновь стали на якоря. И наконец, 24 августа, отшвартовались у пристани Архангельского порта.
Вернувшись в Архангельск, Чичагов честно признался командиру порта Петру Чаплину:
– Увы, но цели, поставленные перед нами, осуществить просто невозможно. Свободной воды на севере мы так и не достигли, и есть ли она там, большой вопрос. Никто ее никогда не видел. А что, ежели ее вообще нет и там только матерый лед? Тогда, пробившись сквозь льды к новым льдам, мы уже просто не сможем оттуда выйти и останемся в той ледовой стране навсегда. Воистину, как говорили гладиатурусы, выходя в последний раз на арену: «Ave, Caesar, morituri te salutant!» («Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя!»). Впрочем, я знаю свой долг и готов наше плавание повторить столько раз, сколько потребуется!
После этого Чичагов сразу же засел за отчет. Писал обстоятельно, с приложением таблиц и карт, ибо знал, что просматривать и проверять его будут дотошно.
Одновременно началась починка судов. Капитаны торопили мастеровых, так как до конца кампании надо было идти зимовать в Колу.
…Получив отчет Чичагова, члены Адмиралтейств-коллегии результатами плавания были разочарованы. Они считали, что Чичагов недостаточно настойчиво искал Северо-Западный проход.
На самом деле никаких реальных ошибок Чичагов не допустил. Он действовал строго по утвержденной инструкции, проявив при этом максимальную настойчивость и упорство. Кроме этого, несмотря на сложную ледовую обстановку, капитан бригадирского ранга не потерял ни одного судна. Не было потерь и в людях. С точки зрения организации мероприятия и его проведения все было сделано скрупулезным Чичаговым почти идеально, но, увы, как мы уже знаем, практически безрезультатно…
Но у начальства, как известно, всегда свой особый взгляд на дела подчиненных. Тут уж плетью обуха действительно не перешибешь! Поэтому члены коллегии все представленные бумаги и выписки из шканечных журналов прочитали придирчиво. Затем, вооружившись циркулями, проверили и карты. Сняв парики, почесали лысые головы. Все по отчетам и картам Чичагова сходилось «тютелька в тютельку». Этим открытием адмиралы были даже раздосадованы. Как же быть, когда Чичагов все исполнил в точности, как ему было велено, а результата не получил. Выходило, что ошибка была не в исполнении, а в указаниях. Но ведь тогда надо было признать собственный просчет. А как признать, когда члены Адмиралтейств-коллегии никогда не ошибаются! От этой мысли собравшиеся погрустнели еще больше.
– По бумагам у него все вроде правильно: и то сделал по инструкции, и это! Но на деле ведь в море все по инструкции не бывает! Уж мы-то это знаем! – высказал один из собравшихся мнение большинства.
Ему возразил контр-адмирал Спиридов:
– Ну а что делать, когда впереди тебя действительно лед непроходимый? Не пешком же по нему к полюсу Северному пробираться? Тут хочешь не хочешь, а надо возвращаться, дабы суда свои не погубить и людей сохранить!
– Чего тут спорить, когда на все воля Божья! – прошепелявил беззубым ртом адмирал Льюис. – Побранить, конечно, следует, но не слишком, чтобы дальнейшей охоты к свершениям не отбить!
Старейший член коллегии, помнивший еще Гангут, в психологии моряцкой разбирался лучше всех иных…
В этот момент с кронверка Петропавловской крепости ударила полуденная пушка. Адмиралы переглянулись. В полдень членам Адмиралтейств-коллегии положена водка с закуской. Традиция есть традиция! Посему адмиралы дружно отодвинули свои кресла и направились в буфетную, где матрос-лакей уже выставил холодную водку с черной икрой и солеными груздями.
Вскоре в Архангельск прискакал взмыленный фельдъегерь с запечатанным конвертом из коллегии. Не ожидая ничего хорошего, Чичагов разорвал конверт. С сухим треском осыпался на палубу сургуч…
Так и есть, флагманы сдержанно поругали капитана бригадирского ранга за излишнюю осторожность и потребовали готовить новую экспедицию по тому же маршруту на будущий год. Несмотря на якобы допущенные ошибки, Чичагова адмиралы оставили во главе экспедиции, посчитав, что лучше «коней на переправе не менять».
В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов писал: «Начальник экспедиции подал рапорт в Адмиралтейств-коллегию о неудовлетворительном результате своих попыток. Отец мой навлек на себя упреки, по влиянию некоторых членов, недоброжелательных ему, в особенности вследствие уязвленного тщеславия вице-президента коллегии графа Чернышева, которому непомерно желательно было, чтобы его управление ознаменовалось каким-либо великим открытием. Рассмотрев рапорт моего отца, Адмиралтейств-коллегия написала определение (1765 г. сентября 12 дня), в котором говорилось, что ее императорское величество всемилостивейше апробирует путешествие его и труды, приписывая неисполнение ее намерения великим трудностям, но Адмиралтейская коллегия, что до нее касается, войдя в подробнейшее рассмотрение всех обстоятельств и их последствий, находит:
1) что было сделано недостаточное количество попыток к достижению цели;
2) попытки были слишком кратковременны;
3) на основании их нельзя категорично и решительно заявлять, что цель недостижима;
4) что первым пунктом инструкции предписывалось: начав плавание от Клокбайской губы, простираться в открытое море к западу, румб или два склоняясь к северу, пока достигнут гренландских берегов, а подле их уже вправо плыть к северу; но что их плавание в малом отдалении от Шпицбергена предпринято было прямо к северу до 80°;
5) что поэтому коллегия полагает, если идти прямо к западу (в случае льды мешают, склоняясь несколько к югу), то можно достигнуть Гренландии и тогда уже в виду берегов подниматься к северу „до самой невозможности“;
6) что, подавшись к югу, встретили бы как льдов, так и других препятствий меньше и если нельзя было совершенно достигнуть желанного успеха, то, по крайней мере, не без вероятия открыли бы новые и неведомые берега Гренландии;
7) что к берегам Гренландии даже не старались приблизиться, и это нельзя не счесть за весьма важную вину. Предписание о посылке малых судов для осмотра берегов и торосовщиков по льдам осталось без действия;
8) что самое их плавание было весьма короткое, из чего заключают, что для столь важного намерения у него не было довольно терпения, ни нужной в таких чрезвычайных предприятиях бодрости духа;
9) что он мог бы остаться в море подольше;
10) опасного повреждения судов не видно;
11) иностранные промышленники там встречаются и даже остаются жить в тех местах;
12) изнеможения людей и больных не видно, да и быть не могло при кратком плавании;
13) что в прошлом году унтер-лейтенант Ярыгин держался… в 78° до 14 сентября, причем в рапортах его не упоминается о великом количестве льда;
14) не принято было во внимание, что иногда несколько позже может быть меньше льдов, как это оказалось при путешествии Ярыгина;
15) судя по кратковременному плаванию, можно заключить, что чрезмерное опасение нечаянного бедствия побудило их к скорому возвращению, между тем имелось вблизи убежище, с одной стороны, в Шпицбергене, с другой – в Норвегии, Лапландии и, наконец, если крайность пришла, и в Гренландии;
16) что тамошнее море не только в сентябре, но в октябре и вообще никогда совсем не замерзает, а потому, дождавшись и сентября месяца, времени было достаточно для возвращения.
В заключение коллегия предписывала моему отцу немедленно приехать в Петербург, захватить с собой все журналы, карты и примечания, но оговорилась: „Буде же и способнее к лучшему успеху в продолжении сего намерения, от них самих признано будет и обстоятельства дозволят, чтоб зимовать на Шпицбергене, какового от них предприятия коллегия, по известному их усердию, и ожидает в таковом случае отдается на их благоизобретение. Тогда же Чичагову сюда не ехать“.
Таким образом, граф Чернышев с уязвленным самолюбием дошел до того, что требовал, чтобы мой отец снова покинул Архангельск и зимовал с эскадрой на Шпицбергене. При совершенном непонимании дела коллегия, желавшая управлять экспедицией и быть разумнее и опытнее даже при том условии, когда почти все члены ее далее Ревеля по морю не ездили, обвинила моего отца в трусости, боязливости, в нетерпении, а потому предлагала ему опровергнуть подозрения зимовкой на ледяных скалах вместе с белыми медведями. По мнению коллегии, не было препятствующих обстоятельств для зимовки экспедиции на Шпицбергене; вот до чего она дошла с своим необразованием и недоверчивостью!
Вице-президент Адмиралтейств-коллегии граф Чернышев тогда же написал моему отцу: „Государь мой Василий Яковлевич! С какой прискорбностью читал я присланной от вас, мой государь, рапорт в коллегию о неожидаемом вашем возвращении к городу, того описать, конечно, не в состоянии. Что узнать вы, однако ж, можете, ежели вспомните участие, которое я имел в вашем отправлении, и сожаление мое о вашем отсутствии, чему вы сами, быв свидетели, засвидетельствовать можете. Оставалось одно мне то в утешение, что таковой жребий пал по собственному желанию на людей, которые не токмо благоразумием и знанием своим, но и беспредельной ревностью соответствуют важности поручаемой экспедиции, предпринятой к славе государствования нашей всемилостивейшей императрицы и российского флота, сопряженной с славой и пользой отечества. И хотя, по любви моей к вам, обрадован я много был получением от вас известия, но, правду сказать, не из того места я его ожидал; а думал, что буде и действительно вам невозможно путь сей продолжить до желаемого места, то хотя, по последней мере, приобретет Россия сколько-нибудь чести и славы открытием по сие число неизвестных каких берегов или островов. Но все оное было как во сне; ибо не токмо и того мы не получили, но ниже было целью приуготовленной и великих денег стоящей экспедиции так далеко или по последней мере столь долгое время в Северном море, чтоб о непреодолимости сего прохода не токмо Европу, отворенными глазами смотрящую, но ниже самих себя уверить можно было. Не причтите, мой государь, сию откровенность моего мнения к оказанию неудовольствия, но припишите к искренности моего к вам почтения и любви, которое нудит меня открыть свои мысли. Возможно ли удержаться и вам не сказать, что прискорбность моя много более умножилась, увидя вас самих уверенных о невозможности сего прохода, как-то вы, кажется, в конце вашего рапорта знать дать хотите. Сего, однако ж, мы не токмо не ожидали, но из обстоятельств усмотреть не можем. Сверх того, вы знали, мой государь, какое распоряжение здесь сделано было еще в ваше пребывание для случая принужденного вашего возвращения в первую кампанию, чтобы то было не токмо не к городу, не ниже в Колу, а на Шпицберген, то есть в Клокбайскую пристань, где хотя и не очень хорошее, однако ж нарочитое зимовье построено и провиантом пренаполнено. Пускай половинное число оного от худой подкладки и пропало, но нынешним летом перевезенный такому повреждению не мог быть подвержен, о чем вы при отправлении отсюда уверены были. И буде бы оттуда сюда хотя не нынешней осенью, но будущею весной чрез нарочно присланное к нам судно дали знать о чаемой вами невозможности, тогда б мы, может быть, изыскали какой-нибудь способ прикрыть падающий на российских мореплавателей неизбежный стыд, о малотерпеливости их бытия в неизвестных водах, и приказали вам – или в здешние порты возвратиться, или какой-нибудь другой вояж сделать, дабы тем неудачливое предприятие прикрыть, и тем избавиться от насмешки, которая неминуемо последовать должна. В утверждение чего позвольте сказать, что редко случай найтись может, где бы известную всем пословицу употребить было можно, как ныне: синица море зажигала, море не зажгла, а славы много наделала.
Паки повторяю истинность уверения моего, что все сие к вам пишу не от уменьшения моей к вам любви и почтения, которое всегда к вам иметь буду. Заслуживаете вы то, конечно, от всех, кто вас знать удовольствие имеет, и не так бы чувствительна мне была вся оная первая неудача, буде бы не показалось мне, как то я выше сказал, что вы сами об успехе отчаиваться уже начинаете, какого заключения, кажется, из столь малого опыта сделать еще невозможно, а особливо вам, которого мне столь благородная твердость известна и которое-то с таким непоколебимым и геройским духом предпринимали и не имев еще время сделать то, что мы от терпеливости вашей ожидали и бессумнительно ожидаем; а такое заключение делать починаем уверены будучи, что вы хотя и возвратились, но от невозможности предпринятого окончить в нынешнюю кампанию, а что все исправя и приуготовясь в будущую, конечно, сделать не преминете, и как время еще тому довольное, того для таковая последовала коллежская и резолюция. Ваше же здесь бытие не токмо много к тому способствовать может, но и уверить вас о нелицемерном моем почтении и любви, с которой навсегда пребуду“».
Разумеется, Павел Чичагов, будучи сыном своего отца, откровенно субъективен в своей оценке отношения к Чичагову-старшему со стороны вице-президента Адмиралтейств-коллегии. Скорее всего, как это обычно и бывает, истина находится где-то посередине…
Получив приказание прибыть в Петербург для отчета о плавании, Чичагов «со свойственной ему благородной твердостью, непоколебимым и геройским духом» поспешил в столицу, чтобы защитить свою правоту свою и отбить нападки членов коллегии.
Вызвав капитана 1-го ранга на заседание коллегии, адмиралы планировали устроить Чичагову разнос, но из этого ничего не вышло.
– Так как вы встретили непреодолимые препятствия по направлению к северо-востоку, то должны были переменить путь и направиться к северо-западу, к Гренландии, где могли надеяться сделать открытия! – начали было с порога пенять начальнику экспедиции кабинетные стратеги.
На это Чичагов отвечал спокойно и доказательно:
– Мне и в голову не могло прийти взять направление столь противоположное тому, которому следовать было приказано, так как в инструкциях предписано простирать свои поиски к стороне полюса и на восток к Берингову проливу, а вовсе не к западу.
На это члены Адмиралтейств-коллегии уже ничего не могли сказать.
Когда же адмирал Нагаев изучил журнал экспедиции, то члены коллегии были вынуждены отдать справедливость Чичагову и его капитанам, признав их мужество и усердие.
При этом в конце очередного заседания граф Чернышев огласил Чичагову свой вердикт:
– А теперь поезжай, Василий Яковлевич, обратно в Архангельск и готовь корабли свои к новому плаванию по тому же маршруту в следующем году А зимовать снова иди осенью в Колу.
– Может быть, все же нам остаться зимовать в Архангельске? Там и люди могли бы лучше отдохнуть, и подготовить корабли можно куда более серьезно, чем мерзнуть в пустынной и дикой Коле! – пытался переубедить вице-президента Чичагов.
Но Чернышев был непреклонен.
– Будут ли новые инструкции? – сухо осведомился Чичагов, уже уходя.
– Инструкции останутся старые! – хмуро ответил вице-президент коллегии.
Конечно, сам Чичагов понимал, что вторая попытка для него последняя. Поэтому на этот раз ему надо любой ценой пробиться к чистой воде у Северного полюса, реабилитировав саму идею северного прохода.
К приезду Чичагова корабль Бабаева и несколько вспомогательных пинков и ботов уже оставили Архангельск, направившись на зимовку в Колу. Остальные пока готовились.
Плавание Бабаева не было успешным. На входе в Екатерининскую гавань два бота с провиантом отбросило шквалом к острову Кильдину и один из них полностью разбило. Провиант почти весь утонул, а оставшийся помок и сделался негодным. Для экспедиции это была серьезная потеря, так как восполнить утонувшую и испорченную провизию было уже неоткуда.
Вернувшись в Архангельск, Чичагов, не теряя времени, велел шить всем новые овчинные шубы, треухи, меховое нижнее белье, бахилы и рукавицы.
Закончили и межпоходовый ремонт. Кое-где заменили ободранную льдами обшивку, заново проконопатили трюмы и снова обили железом форштевни.
Неожиданно капитаны получили и личный подарок императрицы – именные золотые хронометры с секундной стрелкой, стоившие целое состояние. Это было не только демонстрацией признательности императрицы за уже свершенное, но и откровенный намек на то, что Россия ждет от капитанов еще больших свершений.
5 октября суда вытянулись на Соломбальский рейд. Затем перешли бар. Выйдя на свободную воду, взяли курс на залив Кильдин, откуда и прибыли в Колу на вторую зимовку. На следующий год все предстояло начинать с самого начала…
Между тем в самой Адмиралтейств-коллегии произошел скандал. Часть адмиралов, включая Нагаева и Спиридова, выступили против огульных обвинений Чичагова, не побоясь указать вице-президенту Чернышеву на его излишнюю предвзятость. Результатом этого стало новое письмо коллегии в адрес Чичагова, тон которого был уже совсем другим.
Из воспоминаний об отце адмирала П.В. Чичагова: «По рассмотрении вице-адмиралом Нагаевым рапортов, журналов и карт, представленных моим отцом, Адмиралтейств-коллегия собралась на совещание в предположении, что ей придется обвинять начальника экспедиции в нерадении и нежелании подвергаться опасности для прославления царствования Императрицы. Результатом этого совещания было определение вторичной экспедиции, и в журнале заседания говорилось, что Коллегия пришла к заключению: „Хотя по известным господина Чичагова и других бывших с ним господ капитанов ревности и усердию к достижению желаемого намерения ничего не оставлено, поколику состояние времени и встретившиеся препятствия дозволили“, однако Коллегия не согласна с мнением начальника экспедиции о невозможности открытий у полюса новых земель, так как, во-первых, из похода Немтинова в 1764 году на Шпицберген выяснилось, что в то лето не видно было столько льда и он свободно входил в Клокбай, вследствие ли других ветров, разности течений, а может быть, и менее сильной стужи. Следовательно, можно предположить, что не каждое лето бывает там одинаковое количество льда. Во-вторых, успех столь чрезвычайных предприятий большею частью зависит от удачи, что требует неоднократных опытов. Далее Коллегия редактировала свой журнал с намерением несколько загладить собственное несправедливое отношение к капитану Чичагову и говорит: инструкция прошлого года остается в прежней силе „и как положенные в оной предписания учинены больше для сведения и примечания, нежели для определительного наставления, каковое в всех подобных сему делах инако, как наугад дать нельзя, а, впрочем, дается там совершенная во всем свобода, то и ныне то же самое не токмо подтвердить, но власть сию распространить и более, полагаясь во всем на известные и уже опытами доказанные, – ревностное усердие, благоразумие, искусство и патриотический дух господина Чичагова, чтобы он в предприятии сем поступал и в желаемый путь располагал свое плавание, как время и обстоятельства потребуют и дозволят, а искусство и неустрашимость духа его наставят“.
Затем еще раз в конце определения сказано, что все поручается благорассуждению капитана Чичагова и не только опыт, но одно намерение и плавание экспедиции близ полюса доставляет уже славу России и целой Европе и бессмертит его имя, так как до сих пор попытки всех иностранных мореплавателей были тщетны и неудачны. Второй экспедицией он, наконец, по меньшей мере уверит свет, что достигнуть желаемой цели положительно и совершенно невозможно. По просьбе моего отца лейтенант Немтинов был определен в его команду».
Если к первому плаванию Чичагова к Северному полюсу и далее до Америки научную инструкцию ему писал Ломоносов, то на этот раз новую инструкцию составил уже академик Эпинус, имевший совсем другие взгляды на Арктику, чем его предшественник.
Эпинус писал, что, по его мнению, выйти в «Тихое море» из Ледовитого океана можно только тремя путями. Из этих трех двумя проходами (между Сибирью и Новой Землей и между Новой Землею и Шпицбергеном) покушались неоднократно плыть, но без успеха. Третий проход, между Шпицбергеном и Гренландией, никогда не был внимательно изучен, кроме прошлогоднего плавания Чичагова. Но последний не имел успеха из-за «беспрерывного льда». Поэтому Эпинус был уверен в невозможности прохода этим путем на следующих основаниях:
«1) По здравому рассуждению нельзя надеяться, чтобы лед этот растаял летом, хотя бы жара долго длилась, так как Чичагов рапортует о присутствии там беспрерывных льдов, состоящих из громадных глыб и гор, столь неизмеримых, что разве в течение нескольких веков они растаяли бы в умеренном климате.
2) беспрерывный лед доказывает неоспоримо, что гренландский восточный берег, который мы знаем только до 75° и 76° северной широты, простирается линией NO за 80°, параллельно с новообретенным ледяным берегом, и, следовательно, при условии даже, что лед растает летом, экспедиция придет лишь к берегам Гренландии. Кроме того, присутствие кораблей ежегодно между Шпицбергеном и ледяным берегом, что подтверждается людьми, ездящими ловить китов, имеет основанием неизменность этого берега на несколько градусов ближе к нам, тогда как в Ледовитом море каждое лето лед тает, и его ломает еще выше 80°. Причина этому может быть одна: вблизи берега находится земля, и весьма обширная. То же объясняется физическими причинами, т. е. поверхность земли скорее и больше расхолаживается, нежели поверхность моря, а тем более в гористой стране. Поэтому нечего удивляться, что обширные земли около полюса окружены вечными ледяными закраинами и что море на некотором расстоянии от них никогда не замерзает или каждое лето открывается. Все это еще можно доказать примерами, и есть положительные данные к тому, что восточный берег Гренландии далеко распространяется в море. Та сторона, которую мы лучше знаем на ближних к нам широтах, обведена везде с восточной стороны ледяной закраиной, подобно найденной у ледяного берега от 62° или 63° до 75° или 76°. Это убеждает в предположении, что найденный нашими кораблями берег есть не что иное, как продолжение гренландской закраины».
На этом основании академик сделал выводы, что «надобно оставить надежду сыскать проход в западной стороне Шпицбергена, между 80° и 76°, однако, нельзя приходить совсем в отчаяние, так как за подлинное известно, что в северной стороне Шпицбергена море на довольно большое расстояние либо никогда не замерзает, или каждый год открывается и что там бывали люди на 2° ближе к полюсу, чем прошлогодняя экспедиция. Например, с полтора века назад промышленники, занимающиеся ловлею китов, посещали чаще, чем теперь, этот остров, около которого во множестве водились тогда „морские чудовища“. В нынешние времена киты боятся приближаться к тому месту, где за ними стремительно гоняются, и рыбные промышленники ловят их теперь далеко от берегов. Писания свидетельствуют, что рыболовы ездили около северных берегов Шпицбергена без всякого препятствия… Из всего этого следует заключить, что гренландский берег меняет свое положение около 80° или 81° в северной стороне Шпицбергена и что этот берег идет от сего места прямее к северу; потому может статься – там найдется проход в Тихое море, который нельзя нигде более искать с лучшею правдоподобностью. Эти доказательства дают счастливую надежду на успех, и в инструкции следует написать: „Должно стараться идти в северную сторону Шпицбергена, следовать, сколько можно, подле гренландского ледяного берега, который будет по правой стороне; стараться усмотреть мыс Пуршаский, остров Ферро, и следовать оным путем так далеко, сколь обстоятельства к тому дозволят…“
„…Многие будут опасаться этой экспедиции, – говорит далее Эпинус в своей записке, – и я согласен, что человек, не имеющий астрономического и физического знания, касающегося до сего предмета, почти неминуемо погибнет“.
Поэтому Эпинус предлагал выписать из Лондона часы для измерения долготы, работы Гаррисона, вследствие которых мореплаватель избегает необходимости писать журнал, сбивающий с толка всех в пути». Конечно, хронометры Гаррисона – это хорошо. Но для их покупки и доставки нужно было время, а времени у Чичагова как раз и не было…
Таким образом, наставленный по-новому членами Адмиралтейств-коллегии и учеными, но в старых условиях и без астрономических инструментов, Чичагов должен был снова идти во льды в надежде во второй раз «попытать свое счастье».
Вторая зимовка в Коле прошла 30 мая 1766 года, когда корабли экспедиции покинули берега сурового Кольского залива и взяли курс на север к острову Медвежий, а затем к Шпицбергену.
31 мая подошли к заливу Кломбай, но на этот раз льды не позволили даже войти в залив. Поэтому, не теряя времени, Чичагов решил плыть дальше на север. Вскоре отряд вошел в полосу холодных туманов. Задул встречный дул холодный ветер. А вскоре над морем уже бушевали снежные метели. Такелаж на кораблях быстро обледенел, и все время приходилось посылать подвахту его обивать.
Наконец пошли к берегам Гренландии. 16 июня Чичагов увидел вдалеке землю.
На картах в этом месте ничего не было.
– Неужели мы обнаружили новые острова? – осторожно шептались офицеры.
– Курс на неизвестные острова! – скомандовал Чичагов.
Матросы откровенно радовались. Пусть полярные острова – это всего лишь брошенные среди стылых вод огромные скалы. Но, глядя на них, людям все же было не так одиноко и страшно в этом мире белого безмолвия.
Но радость открытия оказалась преждевременной. То, что изначально приняли за острова, оказалось лишь нагромождением плотных облаков, низко висевших над морем. Бригантины снова повернули к Шпицбергену.
Едва сводя стылые от мороза и ветра пальцы, Чичагов записывал в шканечный журнал: «Во все время бытности нашей с 21 июня по 1 июля ветры были переменные. Погода по большей части мрачная. И дожди. Течение моря нерегулярное и более к норду и зюйду по получетверти мили в час. И всегда носило льдины, которые отбуксировывали от судов шлюпками и отводили крючьями, буде близко случались. Повреждения судам от того не было. Ибо лед отрывало от стоячего льда, который не очень толст. А которые отламывались от ледяных гор, те, по великости своей и толстоте, для судов были опасны».
На шканцах у фальшборта флагманского судна стояла накрепко привязанная бочка с железными обручами, имевшая особое назначение. В случае крайнего несчастья, видя неизбежную погибель, надлежало сложить в бочку шканечные журналы, прочие дневники и записи, закупорить все в бочках и наскоро залить смолою, чтобы «по случаю кто найдет бочки, тогда и известно о судьбе судов и людей станет».
…Все больше и больше появлялось больных. По поморскому обычаю, простуженных лечили стаканом водки с чесноком, после чего грудь и ноги обмазывали медом и заворачивали в тулуп. Большинство после такого лечения быстро выздоравливало.
Пережидая непогоду, Чичагов приказал лавировать недалеко от берега. Затем снова подул попутный ветер, и плавание на север продолжилось. 16 июля мореплаватели достигли северной оконечности Шпицбергена.
А бригантины Чичагова продолжили свой путь на север. Погода к этому времени ухудшилась. Над морем стоял густой туман. Вытянувшись в кильватерную колонну, суда шли в неизвестность. И вот удар головного судна едва не сбил с ног находившихся на палубе. Кованый форштевень «Чичагова» врезался в край огромной льдины, прорубив на полторы сажени.
– Передайте Панову и Бабаеву лечь в дрейф и ждать моих указаний. Ко льду близко не подходить.
Но лед подошел сам, и вскоре все три судна были уже окружены ледовым полем.
Только тот, кто хотя бы раз в жизни плавал во льдах, может до конца понять психологическое состояние участников полярного плавания. Даже ночью в кубрике, в полусонном забытьи, ты все равно всем телом ощущаешь, как то и дело бьет в корпус очередная льдина, как натужно на пределе скрипит судно, продираясь сквозь бесконечные матерые поля. И невольно приходит понимание, что сейчас тебя от этого ледового ужаса отделяет всего лишь тонкая судовая обшивка. И буквально в дюйме от твоей головы ждет своего часа беспощадная ледяная смерть… Через некоторое время моряки к этому привыкают, как человек вообще привыкает почти ко всему. Но все же, все же, все же…
…Чтобы освободиться ото льда самим, пришлось высадить на него матросов с заступами и ломами. За пару часов они обили вокруг судна лед, и после этого «Чичагов» медленно выбрался из ледовой ловушки.
Через некоторое время туман рассеялся, и перед мореплавателями предстала незабываемая картина – до всего горизонта, сколь мог видеть глаз, простиралась бескрайняя ледяная пустыня.
Отойдя от ледяного поля, Чичагов взял курс вдоль нее в надежде найти чистую воду, по которой можно было продвинуться дальше.
Несколько раз на пути попадались длинные, уходящие за горизонт полыньи. Но они были настолько узки, что втягиваться в них и уходить вглубь льда было весьма опасно. В любой момент льды могли прийти в движение, захлопнув суда навечно в своих объятиях.
В течение нескольких дней отряд ходил галсами вдоль ледяной кромки, но подходящего просвета во льду так и не нашел.
Как ни горько было сознавать, но всем было понятно, что и в этом году пробиться далеко на север опять не удалось.
29 июля достигли 80°30' северной широты. Дул холодный ветер. Такелаж давно обледенел. Поэтому скрепя сердце Чичагов отдал команду поворачивать форштевни на зюйд, «за непреодолимым к намеренному пути ото льдов препятствием». В этом плавании экспедиция смогла продвинуться на три минуты севернее, чем в прошлом, но не более того…
11 июня флотилия встретила голландский галиот «Корнелиус», и Чичагов попросил к себе шкипера Шикианса. Последний показал, что он 13 апреля вышел из Амстердама на галиоте для китоловного промысла и приходит в эти места уже в третий раз. За это время он никогда не видел из-за льдов Гренландии и выше 77° широты также никогда не бывал. Далее шкипер рассказал, что ему говорили, будто здесь каждый год бывает до сотни и более китобойных судов. При этом двенадцать лет назад много голландских судов было затерто льдом на северной оконечности Шпицбергена и погибло. Да и теперь почти всякий год пропадает по одному и два судна из числа тех, кто рискует идти на север Шпицбергена.
Поблагодарив шкипера Шикианса за информацию, Чичагов, по старому морскому обычаю, распил с ним бутылку водки и проводил до трапа.
Отправившись в дальнейший путь, вскоре наши мореплаватели увидели лед «неизмеримой обширности, который по громадной толщине надо было признать за прилегающий к Гренландии». Будучи 16 июня по счислению в широте 78°18' и долготе 17°53', Чичагов собрал совет и предложил решить вопрос:
– Куда и как будем плыть?
Командиры и офицеры единогласно решили идти к Шпицбергену, дабы через то проверить, в каком они расстоянии от берега, так как, уже больше двух недель постоянно находясь во льдах, могли ошибиться в счислениях.
На основании этого, двинувшись к осту, они через день увидели остров Форланд, где двое суток штилевали. Там же была взята обсервация, и оказалось, что флотилия находятся в широте 78°03'. 20 июня начался сильный северный ветер. Воспользовавшись этим, Чичагов взял курс в Клокбайский залив. После немалых усилий корабли, окруженные льдом, остановились в пяти милях от берега и стоящих на нем изб, где размещались наши зимовщики. Оттуда, завидев паруса, палили из ружей.
На следующий день Чичагов сошел с корабля и направился по льду к строениям. Навстречу ему выбежал лейтенант Рындин и со слезами на глазах описал жизнь зимовщиков в этой местности и их невыносимые страдания.
– Из всей команды сегодня остались в живых только я, комиссар и пять служителей, а остальные шестеро от цинги и других хворей померли! – так закончил Рындин свой короткий и страшный рассказ.
До конца своей жизни будет вспоминать Чичагов открывшуюся ему картину смерти, говоря близким:
– Припомнилось мне тогда, как вице-президент граф Чернышев и все члены коллегии вальяжно и с возмутительным спокойствием рассуждали о возможности или невозможности зимовать в Клокбае и делали свои умозаключения, основываясь исключительно на фантазиях своих сытых желудков и мягких кресел.
– Зимовку прекращаю и всех забираю с собой! – велел Рындину Чичагов.
И обрадованный такой новостью лейтенант снова заплакал…
Две зимовки подряд на арктическом острове способны сломить даже самых сильных людей…
Во время пребывания в Клокбае, где запаслись пресной водой и забрали весь остававшийся еще провиант, подошел китобоец «Санта-Анна». Чичагов опросил шкипера Якова Юнге, который показал, что вышел из Амстердама для ловли китов, но ни одного еще не поймал. Гренландию он видел через лед на широте 75° десять лет тому назад и предполагает, что на широте 78° должен быть проход дальше на север.
– Почему? – спросил Чичагов.
– Потому что там был убит один кит, в котором найден гарпун под клеймом такого шкипера, который промышлял в здешних местах! – ответил шкипер, выразительно посмотрев на закрепленные в штормовых гнездах граненые стаканы. – Я думаю, что киты проходят под лед. Мне случалось быть в прежние времена на 81°, но не выше. При этом я слышал, что суда находились когда-то даже на 83° и видели там землю за ледяными полями.
Не испытывая более терпения гостя, Чичагов вытащил из шкафчика очередную бутылку и щедро налил гостю стакан до краев. Себе же только плеснул на донце.
Опрокинув стакан, шкипер попросил еще раз смочить горло и уже после второго, перед третьим, рассказал, что около Шпицбергена ежегодно гибнет много китобоев, но людей обычно спасают соседние суда. Всего же за время своего двадцатидвухлетнего промысла он поймал двести пятьдесят китов, а склонение компаса в здешних водах он употребляет западное на два румба.
На это Чичагов заметил:
– Мною сыскано здесь склонение на 1 Ѕ румба.
На это Юнге вполне согласился, после чего осушил третий стакан и был препровожден до трапа.
Из хроники дальнейшего плавания: «29 июня 1766 года флотилия вышла в море при крепком северном ветре, который продолжался по 6 июля и сдрейфовал их к зюйд-капу, а по перемене ветра они стали держать к западу. Пройдя открытым морем 36 миль, не видав ни в какой стороне льда и достигнув широты 77°48' и долготы 18°53', 8 июля они встретили густой и громадной величины лед, который простирался от NO к ZW. Повернув так, чтобы продолжать движение в направлении, параллельном этим льдам, и иметь постоянно их в виду, эскадра пришла 16 июля к северному концу Шпицбергена, в широту 79°45' и долготу 27°29', где увидели до 20 промышленных голландских судов, из которых некоторые были опрошены и объявили, что они идут в Амстердам.
17-го и 18-го числа капитан Чичагов лавировал выше северного конца Шпицбергена между редким льдом, ходил до 80°30' и всегда был на виду густого льда, который в конце концов сошелся с землею Шпицбергена.
19 июля у северного конца вовремя маловетрия эскадра сошлась с голландскими флейтами. Капитан Чичагов послал на одну из них шлюпку для допроса; шкипер Ян Фос объявил, что он здесь два месяца ходил около льдов в 80° широты и был в трех губах на якоре; сделал в Северном море 23 кампании, из которых две – шкипером; идя из Амстердама, увидал лед на 72° широты; Гренландии не видел, а родственники его говорили, будто видели в 74°. На его глаз льды здесь ежегодно умножаются, и доказательством того служат рассказы, как 60 лет назад хаживали почти кругом Шпицбергена, а ныне ни от кого не слыхать, чтобы видали Норд-Остен-Ланд за льдами.
В прошлом году промышленники видели русскую экспедицию капитана Чичагова у северного берега Шпицбергена, когда стояли на якоре в числе 8 судов в губе. Они были уверены, что экспедиция погибнет, так как северный ветер относил ее ко льдам, и опасались русских, приняв их за разбойников, впервые появившихся в этих странах. В 1758 году во льдах пропало 15 голландских судов у северного конца Шпицбергена, в нынешнем году раздавило одно английское судно; в 1746 году около 78° широты пропало 20 судов разных наций вследствие увлечения охотников за китами, которых неожиданно появилось большое количество. Хотя они видели, что кругом их много льда, однако никто не хотел оставить своей добычи; между тем поднялся сильный северный ветер, надвинувший на них льды, и несчастных совершенно раздавило.
Другой шкипер, Андреас Класбей, показал, что отец его 30 лет промышляет, ходил на восточную сторону Шпицбергена до 77° широты, причем составил описания на разных языках, которые тут же были даны капитану Чичагову, однако кругом Шпицбергена обойти не мог за льдами. Третий шкипер, Мооу, рассказал, что он бывал для промысла в проливе между Норд-Остер-Ландом и Шпицбергеном много лет тому назад, приблизительно более 20, а ныне к тем местам не мог дойти за льдами. О положении гренландского льда все показали, что он простирается от NO к ZW и напоследок сходится с землею Шпицбергена».
Проверив еще раз свои собственные наблюдения и показания китобоев, Чичагов собрал командирский совет для решения вопроса, есть ли еще надежда к дальнейшему поиску прохода к Северному полюсу. Панов и Бабаев высказались за то, чтобы возвращаться в Архангельск и прекратить бесплодное и опасное плавание. На том и порешили.
На обратном пути, уже южнее Шпицбергена, встретил пинк «Лапоминк» лейтенанта Немтинова, доставивший из Архангельска свежий провиант.
Чичагов понимал, что на этом в судьбе его экспедиции следовало ставить точку, потому что ходить каждый год на север, чтобы в очередной раз упереться в непроходимый лед, более никто уже не станет. Однако отменить приказ Адмиралтейств-коллегии об очередной зимовке на Шпицбергене он не мог. Посему распорядился Немтинову оставить в Клокбае новую партию зимовщиков, которую снабдить всем, чем только можно. Понимая, на что оставляет людей, Чичагов велел перегрузить на «Лапоминк» со своих судов практически все дрова (более тридцати кубов).
– Мы уж как-нибудь недельку-другую в сухомятке потерпим, зато зимовщикам от сиих дров большое подспорье в стужу будет! – объяснил он свое решение командам.
Возражений на это решение ни у кого не возникло. Лучшим доказательством командирских слов были восемь свежих крестов на каменном берегу, которые все прекрасно помнили.
8 сентября отряд Чичагова и пинк «Лапоминк» подошли к бару Северной Двины. Спустя два дня бросили якоря на Соломбальском рейде, а еще через пару дней отшвартовались у пристани.
Пошатываясь от отсутствия качки, офицеры и матросы сошли на берег. Все! Секретная полярная экспедиция осталась позади! Наступало время подведения итогов содеянного…
Теперь первой заботой Чичагова был отчет в Адмиралтейств-коллегию. В приложениях к отчетным журналам Чичагов описал трудности и опасности, которые в далеких неизвестных морях, наполненных льдами и покрытых беспросветным туманом, пришлось ему перенести, сетуя: «Моряк жертвует своей жизнью, не зная достоверно, получили хотя бы честь своему имени или что чаще, случиться может, заслужит вечное нарекание, и припишется вся неудача его безрассудству и неосторожности, хотя он, в самом деле, в том бы виноват и не был». В конце приложений Чичагов делает следующий, несколько двусмысленный вывод: «Хотя за непреодолимыми препятствиями не могли достигнуть до желаемого места, однако же, по довольному и столь аккуратному осмотру, кажется, открылась невозможность, в чем не остается сомнения…»
Запечатав увесистый пакет, полив его сургучом и пришлепнув личной печатью, Чичагов сказал присутствующим при этом Панову с Бабаевым:
– Отдаю себя на суд морских офицеров, лучше меня знающих мореплавание! Как присудят, значит, так тому и быть!
Те понимающе вздохнули…
К отчету Чичагов приложил и письмо к графу Чернышеву: «Сим моим покорнейшим письмом имею честь вашему сиятельству донести об обстоятельствах моего плавания, а из приложенных при сем примерных карт усмотреть соизволите, каким опасностям мы были подвержены, особенно при туманах, будучи всегда во льдах. Однако, благодаря Божеской милости, мы пользовались по большей части тихими и благополучными ветрами, и не только прошли на виду льда до самой невозможности, но не оставляя ни одной бухты или залива, которые бы не были нами осмотрены. Напоследок убедились, что положение льда простирается с севера на восток и, обойдя северо-западный конец Шпицбергена, соединяется с землею. Во все время нашего плавания как Гренландии, так и Пуршаского мыса видеть не могли, хотя и ясные погоды случались; сверх же оного и по известиям от голландских шкиперов, как мне случалось некоторых опрашивать, с вероятностью заключить можно, что северный проход невозможен, ибо они сказывают о положении льда во всем сходственно с нашим осмотром; его начинают видеть еще от 72° широты. Некоторые видели Гренландию, но лишь в малых широтах; о том же, что люди бывали в 82° и выше, они знают понаслышке. Мне же случалось таких шкиперов спрашивать, которые по 20 и более кампаний сделали. Китовые промыслы против прежних времен ныне очень малы, а льды, по их примечаниям, каждый год умножаются. Сколько судов каждое лето для промыслу бывает, кроме английских, при сем предлагаю вашему сиятельству печатный реестр, который я выпросил у шкипера, он прошлогодний. А что мы их мало видели, а особливо прошедшую кампанию, это оттого, что они промышляют более между Шпицбергеном и лежащим к Гренландии льдом на открытом море, а наше плавание было в самых льдах, так что мы видели тех, которые к нам приближались. Теперь по краткости времени не могу вашему сиятельству более изъяснить обо всех подробностях».
30 сентября 1766 года Чичагов уже получил ответ из Петербурга от вице-президента Адмиралтейств-коллегии: «Ваше, государь мой, письмо от 15 сего месяца я получил, за которое приношу мою благодарность, а притом поздравляю вас с благополучным приездом, – желая оное вам персонально сделать. Из указа, посланного при сем к вам из коллегии, вы увидеть можете высочайшую ее императорского величества милость и удовольствие, которое при чтении вашего рапорта оказывать всемилостивейше изволила, и хотя в том указе к приезду вам сюда время и не назначено, но как оный ваш сюда приезд весьма нужен, для чего, пожалуйста, постарайтесь, как можно оное сделать поскорее, а притом дайте знать: нет ли из бывших у вас в команде офицеров таких, которые намерены проситься в отпуск, и ежели есть, то, отобрав от них челобитные, сюда пришлите, по которым в коллегии и резолюция учинена быть имеет. При сем послать честь имею копию с указа о всемилостивейшем вам и всем бывшим нынешнее лето в команде вашей пожалований годового жалованья, с получением которой высочайшей милости от всего моего сердца приношу мое поздравление, так, как и господам Панову и Бабаеву, коим прошу объявить мое к ним почтение».
Пригласив к себе Панова с Бабаевым, Чичагов зачитал им письмо графа Чернышева. Прямодушный Панов заявил прямо:
– Графским любезностям я не верю – это все мишура старого царедворца. Главное в письме то, что вас, Василий Яковлевич, требуют в столицу на надрание за нашу неудачу.
– Совершенно согласен, – кивнул расстроенный Чичагов. – Я слишком хорошо знаю графа, чтобы поверить витийству его письма, а призыв свой в Петербург на допрос считаю за немилость. Иначе для чего мог понадобиться столь торопливый вызов?
Из воспоминаний об отце адмирала П.В. Чичагова: «Императрица, согласно своему величию, наградила экспедицию за понесенные труды и испытания, но, слишком уверенная графом Чернышевым в возможность прославления ее царствования новыми открытиями, была неприятно поражена безрезультатностью плавания эскадры. Самолюбие вице-президента коллегии было оскорблено, и он во что бы то ни стало хотел доискаться причины столь неудачных, по его понятиям, поисков капитана Чичагова. Так понял мой отец указ императрицы и письмо Чернышева. Сдав командование капитану Бабаеву, он отправился в столицу».