Отвальную отметили по местному поморскому обычаю – сытно и жирно. Первым блюдом шла залитая в масле треска с яйцами, затем суп из оленины, блины с жареной семгой, навага в молоке. Пили стылую водку, запивая ее ромом да хересом, купленными у купцов европейских.

– Так что, Василий Яковлевич, сам видишь, живем не богато, но сытно! – с усмешкой поднял очередную рюмку Чаплин.

Перед самим отходом, уже на причале, Чичагов снял треуголку и, обратившись к Чаплину, по старому поморскому обычаю, сказал:

– Хозяин, благослови путь!

– Святые отцы благословляют! – ответил тот.

– Праведные Бога молят! – добавил, перекрестившись, Чичагов.

Затем все офицеры сняли треуголки и запели «Отче наш», поворотясь в сторону Соловецкого монастыря…

Стоявшая поодаль толпа одобрительно загудела. Коль соблюдают местные обычаи, значит, плавание будет удачным!

Тут же крутилась стайка поморских мальчишек-зуйков, до последнего момента не терявших надежды попасть в плавание.

В сентябре отряд Чичагова, под его брейд-вымпелом, совершил переход из Архангельска в Колу.

На переходе Соловецким морем (именно так поморы именовали тогда Белое море) Чичагов приглядывался к своим капитанам. Одно дело – устраивать устный экзамен и листать послужной список, и совсем иное – посмотреть, а каков ты в море. Тут вопрос был не праздный, ведь им вместе придется вскоре идти в ледовую неизвестность. Как-то Бабаев и Панов там себя покажут?

Чичагов был обстоятельным во всем. Никогда скоропалительных выводов тоже не делал. Поэтому на протяжении всего перехода к своим капитанам присматривался, подолгу разглядывая в зрительную трубу, что происходит у них на борту. Опытному наблюдателю это говорило о многом – о том, как быстро исполняются команды и насколько бодры матросы, какова дисциплина и как умело командуют вахтами лейтенанты, каков порядок на судне и чем заняты люди, насколько компетентны сами капитаны и как четко исполняют они приказы своего флагмана…

Видя, как «Бабаев» и «Панов» несли паруса, держали походный ордер и реагировали на перемены ветра, Чичагов понемногу успокоился. Оба капитана были действительно умелы и толковы и явно пребывали на своем месте.

Ледовитое море всегда таит много опасностей. Даже в обычном море никто не знает, вернется или нет, а в ледовитом все намного страшнее. Вот и на этот раз на подходе к устью Поноя отряд попал в шторм. Северные штормы всегда особенно опасны своей дикой неистовостью. Так было и в тот раз. Кренило столь отчаянно, что порой казалось, еще чуть-чуть – и судно сделает полный оверкиль. Тогда все, невзирая на чины, хватались за то, что было под рукой, и истово молились, с ужасом глядя, как борт стремительно уходит в штормовую волну. В следующее мгновение пенный вал врывался на палубу и, сметая все на своем пути, с грохотом прокатывался по ней. Казалось, что после этого живых уже не будет. Но вал сходил, а люди оказывались целы. Вымокшие до нитки, они отплевывались от соленой воды и пытались отдышаться. Тем временем судно, дойдя почти до угла заката, останавливалось, а затем медленно, словно нехотя, начинало валиться на противоположный борт. И все повторялось в той же последовательности – стремительный крен и судороги пальцев, намертво впившихся в перила шканцев, молитвы и очередной пенный вал, проносящийся через тебя, соленая горечь во рту и возможность вздохнуть полной грудью до новой волны…

– Из всех чудес Христа самым большим чудом считаю укрощение бури, поднявшейся на Галилейском море, когда Иисус с учениками переправлялись на лодке, как писано в Евангелии от Марка, – сказал после долгого молчания Чичагов стоявшему рядом штурману.

– Почему? – задал тот наивный вопрос.

– Потому что я, как моряк, могу представить, какова была воля и сила Христа, чтобы одолеть могущество моря!

– Увы, нам могущества морского не одолеть, посему придется терпеть! – прокричал, перекрывая вой ветра, штурман и, хватаясь за натянутые леера, поспешил вниз, чтобы определиться по счислению.

Чичагов же, закрывшись от порывов шквала накидкой зюйдвестки, смотрел на буйство природы, думая: «Как же ничтожен человек перед величием стихии. Даже когда последний человек издаст свой последний вдох, Великий океан совершенно этого не заметит, так как вечен, как вечен сам Господь».

Чичагов вздохнул и сам себе процитировал первые слова Библии: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

Над этими словами капитан 1-го ранга много думал раньше, пока не пришел к выводу, что океан, возможно, равен по могуществу самому Господу, так как существовал уже до того, как тот начал создавать наш мир.

* * *

Так в штормовом неистовстве миновали сутки, за ними вторые. Только на третьи шторм стал понемногу ослабевать, хотя море все еще горбатилось, немилосердно качая.

Все трое суток Чичагов не сходил вниз. Мокрый и продрогший насквозь, с красными от соли и недосыпа глазами, потеряв счет времени, он, как сомнамбула, отдавал приказы и выслушивал доклады, делал расчеты и принимал решения.

Только когда океан немного упокоился, капитан-лейтенант позволил себя заменить и спуститься в свою крохотную каюту-выгородку. Упав в подвесную койку, Чичагов мгновенно забылся тревожным командирским сном.

Перенесенный шторм дал представление Чичагову о мореходных качествах новых судов. Увы, они показали себя не самым лучшим образом. Впрочем, никакой вины мастеров и плотников в том не было. Все было ясно еще до начала постройки, стоило только глянуть в чертежи. Дело в том, что яйцеобразные корпуса полярных бригантин были идеальны для плавания во льдах, но одновременно создавали чрезвычайную валкость при волнении на чистой воде. Увы, чем-то одним пришлось сознательно пожертвовать!

– Ничего-ничего! – ободрял Чичагов зеленых от качки матросов. – Вот когда в полярные воды поплывем, тогда оцените, сколь хороши наши кораблики. А пока, братцы, терпите!

Но вот наконец впереди открылся огромный зев Кольского залива и его верный страж – скалистый остров Кильдин. Значит, все трудности этого плавания уже позади!

Пройдя по заливу и дойдя до Екатерининской гавани (ныне это город Полярный), суда отряда бросили якоря в стылую воду.

На гранитных прибрежных скалах стояло несколько жилых изб и амбаров со складами. Матросы заволновались, вглядываясь в берег… Затем нашли, что искали, и, довольные, успокоились. Они увидели то, что их больше всего волновало, – баню!

К всеобщей радости мореплавателей, над банькой даже вился дымок. Значит, ее уже затопили в ожидании скорых посетителей. Ну, если есть баня – будет и удачная зимовка! В том теперь не сомневался ни капитан бригадирского ранга Чичагов, ни самый младший кают-юнга!

Теперь надо было разоружать на зиму суда и переселять команды на берег, чем Чичагов сразу же и занялся.

* * *

6 июля 1764 года Адмиралтейств-коллегия подвела итоги подготовки экспедиции. В заседании участвовали командиры кораблей и Ломоносов. Надо сказать, что в Адмиралтейств-коллегии хотели предусмотреть все.

Поэтому летом 1764 года на Шпицберген для оборудования базы на случай вынужденной зимовки экспедиции были направлены из Архангельска шесть небольших судов под командованием лейтенанта Михаила Немтинова.

Было Немтинову тогда тридцать два года – возраст вполне зрелый. Да и послужной список вполне достойный. После окончания Морского корпуса плавал Немтинов на Балтике, последовательно получая чины мичмана, унтер-лейтенанта, корабельного секретаря и лейтенанта. Сменил несколько судов, везде зарекомендовав себя дельным и толковым офицером. В 1763 году получил самостоятельную команду пинком «Слон», на котором совершил серьезное плавание из Кронштадта в Архангельск с грузом пушек, для строящихся там кораблей. Плавание прошло успешно, и в коллегии Немтинова взяли на заметку как толкового и самостоятельного командира. Вскоре это сыграло роль в его судьбе.

Когда год спустя началась подготовка к секретной Северной экспедиции, сразу вспомнили о Немтинове. Поручение лейтенанту убыло сложное и ответственное – построить на Шпицбергене береговую базу на случай непредвиденной зимовки Чичагова.

В Архангельске на «Слон» и еще пять небольших судов загрузили бревна и провиант, после чего небольшая флотилия под началом Немтинова взяла курс на север. Плавание до Шпицбергена было нелегким. Море часто штормило, и Немтинов очень боялся растерять свои суда. Но все обошлось, и к северному архипелагу подошли в полном составе.

Впечатление от Груманта было жутким – высоченные пирамидальные скалы, вершины которых терялись в черной дымке, низкое свинцовое небо и такие же свинцовые волны, вселенская пустынность и полное безмолвие…

– У меня стойкое ощущение, что мы прибыли в преддверие ада! Аж мурашки по спине! – поделился своими первыми впечатлениями унтер-лейтенант Рындин.

– Скажу честно, у меня тоже! – вздохнул Немтинов. – Воистину говорят, ад без дна, век без конца!

Дойдя до острова Западный Шпицберген, Немтинов выбрал наиболее удобный и защищенный от ветров залив Кломбай (Бельсунн). На его берегу были собраны из привезенных бревен несколько изб, баня и амбар.

В избах конопаткой тщательно заделали щели, в оконца вставили сколы слюды, сбили нары, чтоб на каждого зимовщика были свои, накрыли их оленьими шкурами. Наголовья предстояло еще набить птичьим пером, а птиц еще поймать. Соорудили булыжные на глине печки-каменки, что топятся по-черному, вызывая кашель и выедая глаза. Приладили жирники – большие свечи из топленого моржового жира. Все, теперь можно и зимовать!

В амбар загрузили запас провианта. Пока матросы стучали топорами, лейтенант сделал опись и карту залива Кломбай и всего острова Западный Шпицберген.

Перед отплытием Немтинов решил устроить подчиненным праздник. По его приказу матросы натаскали плавника и растопили баню, после чего все по очереди там напарились. Ну а на выходе из бани старший боцман наливал каждому по внеочередной чарке водки. Что и говорить, праздник удался на славу!

Остававшегося главным на зимовке унтер-лейтенанта Рындина Немтинов инструктировал тщательно:

– Ты, Моисей, старайся людей все время занимать работой, иначе от безделья скорбут начнется. Не забывай исполнять инструкцию Ломоносова по замерам данных метеорологии.

На зимовку в заливе осталось шестнадцать человек во главе с лейтенантом Моисеем Рындиным. На следующий год Немтинов должен был вернуться с новым запасом провианта и сменить зимовщиков. Причем со следующей партией на острове должен был остаться уже он сам.

По инструкции Ломоносова зимовщики должны были заниматься замерами температуры, давления, направления и силы ветра. Но оставленные матросы оказались сплошь неграмотными, и Рындин после нескольких попыток научить их замерам плюнул на это дело, забросив подальше градусник с барометром.

* * *

В сентябре флотилия Немтинова пришла в Кольский залив, где осталась на зимовку в Екатерининской гавани. 9 декабря 1764 года туда пришел высочайший указ о производстве лейтенанта Немтинова «за рачительные и порядочные труды» в чин капитан-лейтенанта. По этому случаю на «Слоне» палили холостыми из пушек, распугав местных чаек, а потом пили водку и парились в бане.

Кидаясь распаренной грудью в колючие кольские сугробы, офицеры кричали:

– Виват мореходам окияна Ледовитого! Виват покорителям Шпица! Виват Екатерина!

Ну а какие еще могли быть развлечения на краю земли?

В июле 1765 года Немтинов на пинке «Лапоминк», выйдя из Архангельска, взял курс на Шпицберген. Увы, на этот раз погода была против русских мореходов. Все время дул свежий противный ветер, почти не дававший маленькому пинку продвигаться вперед. Почти месяц Немтинов упорно пытался войти в бухту Клокбай, но из-за противного ветра и льдов так и не смог этого сделать. К тому же от непрерывной резкой качки началась сильная течь. 15 августа Немтинов собрал команду на совет. Общее мнение было таково: возвращаться в Архангельск. Таким образом, партия Рындина была вынуждена остаться на еще одну зимовку.

Увы, вторая зимовка будет намного труднее первой. Уже изнуренные люди начнут болеть, а восемь человек умрет… Только через год их снимут уже архангелогородские поморы.

Что касается Немтинова, то в 1766 году, командуя тем же пинком «Лапоминк», он продолжит участие в экспедиции Чичагова, совершив еще одно плавание, на этот раз из Архангельска в сторону Берингова пролива. Однако далеко прорваться на север опять не удалось. Из-за тяжелых льдов «Лапоминк» достиг лишь 80°26' северной широты к северо-западу от Шпицбергена, после чего был вынужден вернуться.

* * *

Ко времени отправки экспедиции Чичагова Ломоносов уже более трех лет тяжело болел. Все началось еще в 1762 году, после поминального обеда по императрице Елизавете Петровне. Тогда, вернувшись домой, Ломоносов буквально свалился в горячке. Придворный лейб-медик писал, что Ломоносов «внезапно обезножел». Врач затруднился поставить диагноз, найдя болезнь «весьма странной». Впрочем, непонимание природы заболевания тогда не было редкостью. После этого Ломоносов почти год не посещал Академию наук. С весны 1764 года он пошел на поправку, начав ходить без посторонней помощи. Летом домой приехала сама императрица Екатерина, пожелав скорейшего выздоровления и выразив всяческую поддержку. Затем, занявшись делами полярной экспедиции, Ломоносов отвлекся от своих болячек и, как казалось окружающим, снова стал бодрым. Казалось, болезнь навсегда отступила.

Но в начале 1765 года он снова тяжело заболел, на этот раз воспалением легких.

По воспоминаниям современников, в последние месяцы жизни Ломоносов стал чрезвычайно рассеянным и нередко во время обеда «вместо пера, которое он по школьной привычке любил класть за ухо, клал ложку, которою хлебал горячее, или утирался своим париком, который снимал с себя, когда принимался за щи…».

Между тем болезнь все прогрессировала, и вскоре Ломоносов уже почти не вставал с кровати. Своему другу академику Якобу Штелину он признался:

– Друг, я вижу, что должен умереть, и спокойно и равнодушно смотрю на смерть; жалею только о том, что не мог совершить всего того, что предпринял для пользы Отечества, для приращения наук и для славы академии, и теперь, при конце жизни моей, должен видеть, что все мои полезные намерения исчезнут вместе со мною.

Узнав об ухудшении здоровья академика, его снова навестила императрица Екатерина. Его уговаривали не вставать с кровати. Но Ломоносов встал и даже лично встретил императрицу в дверях. Говорили они о многом. Особенно Ломоносова волновала полярная экспедиция:

– Дожить бы мне до ее результатов! – говорил он в возбуждении Екатерине. – Хочу дождаться Чичагова и из его уст услышать, как русские моряки покоряли полярные льды и торили путь в Великий океан!

Домашние вспоминали, что после отъезда императрицы Ломоносов был очень взволнован и оживлен.

Однако уже следующей ночью наступило резкое ухудшение. Больной «посерел лицом», у него появилась отдышка, тошнота, полностью отказали ноги. Затем пошла горлом кровь, и начались судороги. Понимая, что все кончено, Ломоносов причастился.

15 апреля 1765 года, на второй день Пасхи, около пяти часов пополудни Ломоносов скончался. Смерть наступила во время совершения обряда соборования. При этом умирающий успел попрощаться с женою, дочерью и всеми присутствующими…

Врачи сошлись на том, что причиной несчастья стали последствия воспаления легких и то, что больной слишком рано встал с кровати.

Узнав о смерти Ломоносова, Екатерина даже всплакнула. Вытирая слезы шелковым платочком, она сказала своему фавориту Григорию Орлову:

– Сегодня не стало умнейшего человека из всех, кого я когда-либо знала. Удивительно, но, слушая его, я всегда чувствовала себя ученицей перед мудрым и суровым учителем. Потеря для России поистине невосполнимая!

На следующий день Екатерина II, озабоченная, что находящиеся в архиве академика секретные документы могут попасть не в те руки, послала Григория Орлова, чтобы тот лично опечатал и изъял бумаги ученого, после чего они, по версии некоторых историков, бесследно исчезли. Увы, скорее всего, эти бумаги просто никто никогда серьезно не искал. Поэтому до сих пор, так никем не востребованные, они просто пылятся где-то в архивах…

Похороны Ломоносова прошли с большой торжественностью, при огромном стечении народа, сенаторов и вельмож. Великий ученый был погребен на кладбище Александро-Невского монастыря.