Новый начальник секретной экспедиции был из костромских дворян. Семья была небогатой, потому отдали юного Васю в неведомую московскую Навигацкую школу, да и то потому, что там можно было учиться за казенный кошт. Рассчитывать юный кадет мог только на себя, потому учился старательно и прилежно. Преподаватели это оценили, и вскоре в числе лучших Чичагов был определен в столичную Морскую академию. В 1742 году гардемарин Чичагов начал свою корабельную службу. Спустя три года стал мичманом, а еще девять лет спустя – лейтенантом.

«Говоря о личности Чичагова, мы должны заметить, что это был редкий в то время тип истинно русского человека. Образованный, умный, он должен был силой ума, так сказать – головой, пробивать себе дорогу, не имея к тому никаких иных средств», – писал один из потомков Чичагова.

В Семилетнюю войну Чичагов сторожил берега Пруссии на фрегате «Архангел Михаил». Уже капитан-лейтенантом участвовал в осаде крепости Кольберг. Состоял адъютантом при командующем эскадрой адмирале Полянском.

Подписывая бумагу на производство Чичагова в чин капитана 2-го ранга, Полянский охарактеризовал его предельно лаконично:

– Он честный человек!

На своей честности Чичагов в 1762 году при государственном перевороте чуть не погорел. Будучи абсолютно несведущим в политических интригах, он поначалу отказался присягать императрице Екатерине. За это «неблагонадежный Чичагов» был немедленно отправлен в Казань – заготавливать корабельный лес для галерного флота. Там Чичагов вначале разобрался с вороватыми чиновниками, после чего с задачей справился отлично. Но что больше всего удивило начальство – сам не украл ни копейки. После этого офицера простили. Получив давно положенный по старшинству чин капитана 1-го ранга, Чичагов наконец-то взошел на шканцы линейного корабля «Ревель».

И вот, в самый разгар подготовки к морской кампании, его неожиданно выдернули из Кронштадта в Петербург, где объявили о назначении помощником командира Архангельского порта. Хотел было Чичагов отговориться, уж больно надоело ему сидеть на берегу, решая нескончаемые чиновничьи дела, но друзья на ухо сказали:

– Вася, отказываться не торопись, так как тут дело государево и очень даже секретное! Ни в каком порту ты сидеть не будешь, а поплывешь в такие моря, о которых ранее и не слыхивал!

Так назначение Чичагова и состоялось.

* * *

Надо сказать, что Ломоносов всегда трудно сходился с новыми людьми. Академику обычно надо было время, чтобы присмотреться к человеку, проверить его не только на ум и порядочность, но и на патриотизм. Ломоносов был крут, и за нехорошее слово в адрес Отечества или в свой мог запросто расквасить нос, невзирая на чины и ранги. Поэтому назначенного начальника экспедиции Чичагова встретил настороженно. Однако уже после часового разговора понял, что это именно тот человек, на которого можно положиться. С этого момента, собственно, и началась тесная, хотя и недолгая дружба двух великих русских мужей…

Уже во время следующей встречи академик разоткровенничался:

– Я ж сам из поморов, с детских лет ходил в Студеное море на кочах с отцом. Один раз даже почти до Груманта добрался. Всякого в море навидался и зверей диковинных видел, и китов, да и с жизнью своей в бурю не раз прощался. Так что море и моряков люблю и всегда помню!

На это Чичагов улыбнулся:

– Да и флот тоже вас помнит! Наслышаны мы, как вы, Михайло Васильич, с матросами-то нашими по-разбойничьи поступаете!

Оба понимающе рассмеялись. Ломоносов крякнул и потер своей огромной пятерней шею:

– Каюсь, было дело! Слегка переусердствовал, но ведь не первым и начал!

Снова посмеялись…

Из биографического рассказа о Ломоносове: «Однажды в прекрасный осенний вечер пошел Ломоносов один-одинешенек гулять к морю по Большому проспекту Васильевского острова. На возвратном пути, когда стало уже смеркаться и он проходил лесом по прорубленному проспекту, выскочили вдруг из кустов три матроса и напали на него. Ни души не было видно кругом. Он с величайшею храбростию оборонялся от этих трех разбойников: так ударил одного из них, что он не мог не только встать, но даже долго не мог опомниться; другого так ударил в лицо, что тот весь в крови изо всех сил побежал в кусты; а третьего ему уже нетрудно было одолеть; он повалил его (между тем как первый, очнувшись, убежал в лес) и, держа под ногами, грозил, что тотчас же убьет, если не откроет он ему, как зовут двух других разбойников и что они хотели с ним сделать. Этот сознался, что они хотели только его ограбить, а потом отпустить. „А, каналья, – вскричал Ломоносов, – так я же тебя ограблю!“ И вор должен был тотчас снять свою куртку, холстинный камзол и штаны и связать все это в узел своим собственным поясом. Тут Ломоносов ударил ещё полунагого матроса по ногам, так что тот упал и едва мог сдвинуться с места, а сам, положив на плечи узел, пошел домой со своими трофеями, как с завоеванною добычею…»

Так что с флотом у академика действительно были давние личные отношения…

Затем снова вернулись к теме Севера и мечтали о том, что когда экспедиция достигнет Камчатки, то, обойдя ее, на восточном берегу Охотского моря можно будет изыскать удобные места к заведению нового поселения в устье реки Уды, которая, если судить по картам, была не меньше немецкого Рейна.

– По моему соображению, на 53° широты можно хлеб растить и скот разводить, не говоря уж о рыбном промысле, добыче смолы и железа! Ибо в устье Уды есть рудные места! А впоследствии построить там и большой город! Для этого следует местные народы приобщать. А также по примеру Франции ежегодно отправлять туда обоего пола, которые в России напрасно шатаются или за преступления сосланы должны!

– А зачем? – поинтересовался Чичагов.

– А затем что новое место и новые обстоятельства переменят их обычай, а нужда в хлебе заставит научиться беспорочному труду! – назидательно пояснил ему Ломоносов. – Еще мальчишкой я мечтал, что, когда вырасту, открою тайну северных сияний, – продолжил откровенничать Ломоносов.

– И открыли? – поднял бровь Чичагов.

– И открыл! – с вызовом ответил академик. – Все оказалось проще пареной репы! Я начал пропускать электрический ток через колбы с разными газами и всякий раз получал различного цвета свечение. Так что и северное сияние есть не что иное, как результат сталкивания солнечного ветра с магнитным полем Земли. И все же, помимо физики, усматриваю я в том прежде всего Божий промысел!

Ломоносов взял лежавший в стороне лист бумаги.

– Это мои скромные размышления «О Божием величестве при случае великого северного сияния», – сказал академик и начал громко, нараспев читать:

– Воистину поэзия ваша есть чудо, – прослезился Чичагов. – Как мореплаватель, явственно вижу сию ночную картину, когда стоишь вахту в море, а над тобой открыта небесная бездна, звезд полная. И нет той бездне дна, а звездам и созвездиям числа…

– Всегда чувствовал, что лучшие ценители поэзии – это моряки, ибо нахождение вдали от мирской суеты способствует философическому и романтическому восприятию окружающего бытия! – констатировал довольный академик. – Но давайте, однако, вернемся к главному предмету нашего разговора…

Успехов ожидать можно только от людей бывалых, знающих мореплавание, мужественных и терпеливых и в своем предприятии непоколебимых.

Рассказал Ломоносов историю о норвежском морском разбойнике по имени Флокко. Желая отыскать новые земли, тот пустился в море с Аркадских островов и взял с собой трех воронов. На знатном расстоянии от берега пустил на волю первого. Тот сразу улетел к Аркадским островам, показав, что Флокко ушел от них не столь далече. Продолжив плавание, Флокко через некоторое время снова пустил на волю другого ворона. Тот, полетав немного, к судну вернулся, не найдя нигде земли. Наконец, по прошествии еще времени, выпустил третьего, и тот, увидев большой остров, полетел прямо к оному. Этим дал повод за ним последовать и открыть землю, названную Исландией.

Поэтому советовал академик взять на каждое судно по нескольку птиц хищных, которые к плаванию на воде не способны и могут показать близость льдов.

А еще советовал Ломоносов взять с собой рыбные снасти, рогатины для ловли тюленей, противоцинготные лекарства, а также сосновую водку, морошку. А запаса провианта брать на борт не менее чем на три года, и вообще, чем больше, тем лучше. Для замера морской солености – ареометр, как в солеварнях. Для разбивания льдин, запирающих ход, попробовать порох и буравы, который лучше перед употреблением раскаливать. Для чего всегда держать эти буравы в очаге острыми концами в огонь, а в провороченные дыры засовывать готовые патроны с фитилями…

О том, как Ломоносов заботился о морских инструментах, необходимых для экспедиции, видно из писем его к графу Чернышеву: «Известные вашему сиятельству штурманы, от команды вашей посланные в академию, не могут начать прямо своего учения, пока не будут иметь Гадлеевых квадрантов, которые мы от вашей команды ожидаем. И ради того всепокорно прошу достать их как можно скорее и чтобы не утратить времени. Сего предприятия надобность требует всевозможного изыскания новейших известий, которые прежде отправления далее из Колы получить и в пользу употребить можно при последней в север посылаемой инструкции.

1) Возвратившиеся со Шпицбергена офицеры или другие смышленые люди могут здесь показать какие-нибудь тамошние новые обстоятельства к нашему лучшему наставлению.

2) Команда подполковника Плениснера или купеческие промышленные люди, обращавшиеся около Чукотского носу, много объяснить в состоянии дело наше. В 1763 г. открыл он близ северных берегов Чукотского носу пять островов новых, Медвежьими названных, и сверх того матерую землю с лесом стоячим и послать хотел вторично изыскивать далее. Уповательно, что, конечно, есть много новостей, кои еще до весны получить, кажется, можно.

3) Купец Снегирев с товарищем хотя и сказывали, яко они о незахождении солнца на Умнаке (остров Алеутской гряды, расположенный недалеко от Аляски. – В.Ш.) не слыхали от своих промышленников, с чего и положения оного острова на карту внесено, однако оное может до четырех сотен верст к Чукотскому носу быть ближе, ежели незахождение солнца бывает действительно.

Итак, весьма бы полезно было достать из промышленников, бывших на Умнаке (крупнейший из Алеутских островов. – В.Ш.), хотя одного человека для лучшего сведения, как о сем, так и о прочем, кои, может быть, найдутся в Иркутске, в Якутске и Охотске. О двух последних статьях отдаю и препоручаю рассуждать вашему сиятельству, стоит ли труда посылать в Сибирь курьеров. А для первой надобности рассуждаю, чтобы послать для того указ к Архангельскому городу. Во всем сем полагаясь на ваше попечение, между тем доношу, что мне за болезнью не можно засвидетельствовать самоличного вам почитания, с которым непременно пребываю и т. д.».

* * *

Надо сказать, что Ломоносов в лице Чичагова нашел не только приятного собеседника и единомышленника, но и прилежного и пытливого умом ученика. Не один вечер они провели вместе над картами в домашнем кабинете академика.

Порой Ломоносов рассказывал Чичагову о вещах, казалось бы, сегодня очевидных, но в то время, однако, никому еще не ведомых. Рассказал, что лед морской бывает трех видов – «сало», ледяные поля и горы-айсберги. Пояснил, что речные воды способствуют приращению льда, а посему у устьев сибирских рек он самый толстый. Водя по карте указкой, Ломоносов объяснял, что льды в Ледовитом океане на месте никогда не стоят, а все время куда-то двигаются под силой ветра и течений. Причем толстый лед более подвержен течениям, а тонкий – ветрам.

– Полагаю я, что в открытой части Ледовитого океана дрейф льдов должен происходить в направлении с востока на запад! – говорил он Чичагову. – А потому, ежели ты во льдах, не дай Бог, застрянешь на зиму, то будет тебя сносить к Груманту и далее к берегам гренландским.

Надо сказать, что и академик, и капитан были не прочь после научных дел душевно посидеть за штофом ледяной водки. Наполняя лафитнички, разговоры вели уже отнюдь не научные, зато откровенные.

– Я эту сволоту немецкую, что в академии гнездо себе свила, до самих потрохов ненавижу! – стучал по столу кулаком Ломоносов. – Ежели кто мне из них что-то поперед про Россию скажет, сразу кулаком по зубам и никаких дискуссий! А то наш хлеб с маслом жуют и нас же этим куском попрекают! Раз дал, два дал, теперь в споры научные со мной не вступают, лишь письменно… апеллируют.

– У нас на флоте тоже немчуры хватает. В море ходить, так извините, а на теплых береговых местах воровать, так здрасте-пожалуйста! Надо бы закон такой принять, что всех иноземцев под задницу коленом и вон! Нечего тут карманы за наш счет набивать! – подхватил мысль Чичагов и, в очередной раз наполнив лафитнички, с чувством закончил: – Мать их туды-растуды!

– Полностью согласен с вами, коллега! Ну, выкинуть иноземщину вряд ли получится, – понизив голос, хмыкнул Ломоносов. – Как-никак сама императрица у нас нынче не из ярославских и вологодских будет! Посему в обиду соотчичей своих никогда не отдаст! Да и шут с ними, с Немтиками, больно много чести о них говорить! Давай лучше, Василий Яковлевич, за успех великого дела, что мы затеяли, поднимем! И до дна!

– Ой, хорошо сказал, Михайло Василич, дай Бог нам удачи в странах ледяных! – крякнул после выпитой водки капитан бригадирского ранга и смачно занюхал ее ржаной корочкой.

Когда штоф был опорожнен, разговор снова вернулся к делам экспедиционным.

– Скажу тебе честно, что желал бы, чтобы ты во время плавания занимался не только мореходством, но и научными изысканиями. Лежит ли у тебя к тому душа? – придвинулся к собеседнику Ломоносов, брови грозно насупив.

– Еще как лежит! – ударил себя в грудь Чичагов. – Или мы нынешние хуже беринговских лейтенантов будем?

– Нет, не хуже! – успокоил капитана Ломоносов. – Ну а коли ты и в самом деле хочешь науке нашей помочь, то составлю тебе особый план, что и когда наблюдать, измерять и помечать. В том, возможно, выйдет и самая великая польза от плавания вашего!

Затем, просмотрев свои пометки, Ломоносов снова заговорил о делах конкретных:

– Не забудь потребовать, чтобы в плавание тебе направили толкового художника, дабы он правильно срисовал все берега и льды. В том огромная польза будет тем, кто поплывет в высокие широты после вас!

Чичагов все услышанное скрупулезно записывал в маленькую карманную книжицу. А Ломоносов все советовал и советовал:

– А еще запомни, Василий Яковлевич, старое поморское правило: когда во льды плывешь, непременно бери с собой побольше сосновой водки, шишек еловых да морошки. От скорбута беспощадного лучшего средства еще никто не придумал!

Провожая под утро гостя, Ломоносов вдруг схватился рукой за грудь:

– Что-то схватило! Погоди, дай продохнусь!

Немного отдышавшись, сказал виновато:

– Что-то последнее время грудина ноет так, что порой и дыхнуть больно!

– Может надобно лекарей позвать? – остановился уже в дверях Чичагов.

– Да что они там понимают! Начнут микстуры горькие пихать да кровь отворять! – безнадежно махнул рукой Ломоносов. – Это я все и без них знаю и умею. Как будет, так и будет. Господом каждому свой век отмерен!

На следующий день Чичагов снова был за столом в доме Ломоносова, и академик продолжал свой обстоятельный инструктаж:

– Держа курс на Шпицберген, остановиться там на западном берегу в Клокбайской губе; затем, призовя в помощь Господа, выйти в открытое море к западу. Плыви же так, чтобы на румб или два склоняться к северу и так плыть далее, пока достигнешь Гренландского берега.

– А что делать, ежели прежде земли покажутся льды?

– Тогда идти от них в отдалении, держась назначенного пути. При этом ежедневно вести журналы и советоваться между собой, держаться вместе. Каждые два часа, и чем чаще, тем лучше, посылай человека наверх мачты с подзорной трубой осматривать кругом. Ночью давайте друг другу сигналы. Для признания близости земель я бы советовал взять с собой на каждое судно по нескольку воронов и других птиц, ибо когда животное увидит землю, то полетит в ту сторону, а не видя земли и уставши, возвратится на корабль. Другая примета – чайки; если они летят с рыбой во рту, значит, несут корм птенцам, живущим на земле.

Далее Ломоносов перечислил и другие приметы, могущие служить признаком близости земли, – быстроту течения, сходство приливов с луной, разница в солёности воды, мелкота моря, а также плавающие по воде леса.

Достигнув северного берега Америки или Гренландии, Чичагову предписывалось выехать на малых судах для осмотра гаваней и земли, брать высоту полюса и долготу по исчислению курса, оставляя везде знаки своего пребывания – столбы с надписью. Наконец, если встретятся великие льды, Чичагову предписывалось не оставлять надежды и «дожидаться, пока льды отделятся или уничтожатся и дадут дорогу». Когда же Чичагов приметит, что кряж Северной Америки простирается близко к полюсу, то далее 85° не идти. Если же берег станет заворачивать влево, удаляясь от полюса, то не идти к полудню далее 78°, то есть 12° от полюса, пока не пройдут Бафинское море. Пройдя же его, можно смело отдаляться от полюса. Если встретятся остров или земля, то Чичагов должен был обязательно выйти на берег, отслужить молебен с водосвятием о здравии императрицы и «при пальбе и радостных восклицаниях объявить обещанную высочайшую милость и наименовать по приличности остров». Затем моряки должны были сложить из камней высокий маяк, на нем утвердить деревянный крест, «учинить обсервацию и снять виды и планы». На кресте же следовало вырезать надписи кораблей и командиров. Далее же надлежало искать двигавшегося навстречу Чичагову капитана 2-го ранга Креницына и камчатских промышленников.

После обеда Чичагова инструктировал уже адмирал Нагаев:

– Если льды не пропустят идти на зимовку, то суда должны заменить дома; если судно будет повреждено, то другим от него не отдаляться; людям стараться двигаться тесно, промышляя птиц и зверей; обороняясь от цинги – употреблять сосновые шишки, звериную и птичью кровь в виде питья. А главное – терпеть, не падать духом и утешать друг друга! В случае бунта солдат – судить их военным судом и казнить виновных; ропщущих держать в железах. Во время стоянок записывать состояние воздуха, время помрачения Солнца и Луны, глубину и течение моря, склонение и наклонение компаса, вид берегов и островов; с примечательных мест брать воду в бутылки; записывать, какие будут видны птицы, звери, рыбы, раковины, привезти их с собой; минералы и камни не забыть тоже; где найдутся жители, описывать вид, нравы, поступки, платье, жилище и пищу. Если будет много больных, так что тремя судами не управиться, то перейти на два или один, а лишнее сжечь или утопить.

Слушая академика и адмирала, Чичагов все скрупулезно записывал в свою книжицу, ибо был человеком аккуратным, основательным и терпеливым…

* * *

Главным вопросом был, конечно же, сам маршрут экспедиции. Здесь нельзя было ошибиться, так как ошибка могла стоить слишком дорого. По мнению Ломоносова, наиболее легкий в ледовом отношении маршрут пролегал от северной оконечности Новой Земли на восток, вдали от сибирских берегов. Мысль о том, что в более высоких широтах льды легче проходимы, чем вблизи побережья Азии, была впервые высказана голландским географом Планциусом, который в 1594 году и посоветовал мореплавателю Вильяму Баренцу, направлявшемуся на поиски Северного морского пути, начать их именно от северной оконечности Новой Земли.

Конечно, Ломоносов знал о теории Планциуса. Помимо этого, у него имелась и старая новгородская рукопись: «Описание, чего ради невозможно от Архангельского города морем проходити в Китайское государство и оттоле к Восточной Индии». В ней говорилось: «Пишут же землеписатели, что буде кто не близ берега морем, но далеко в окиане плавати будет, может пройти в Китай».

Но главным для выбора маршрута стали теоретические соображения самого академика.

Занимался Ломоносов и вопросами снаряжения экспедиции. Так, по его мнению, суда, предназначенные для плавания во льдах, должны были быть «невелики, легки, крепки, поворотливы». Продовольствия академик советовал брать с собой не менее чем на три года, так как в ледяных пределах пополнить его будет уже невозможно.

Справедливости ради следует заметить, что научным обеспечением экспедиции Чичагова занимался не один Ломоносов. Академик Румовский написал Чичагову и его штурманам руководство «Как находить длину места посредством луны», а вице-адмирал Нагаев составил для капитанов «Наставление мореплавателям» для правильного ведения морской съемки.

* * *

Василий Бабаев, как и подавляющее большинство тогдашних флотских офицеров, происходил из небогатой дворянской семьи. В «Общем морском списке», где опубликованы биографии всех российских морских офицеров эпохи парусного флота, значится, что в декабре 1739 года он поступил учеником в Морскую академию. Спустя четыре года Бабаев становится гардемарином. После этого до 1747 года ежегодно находился в плавании по Балтийскому морю на различных судах, а кроме этого участвовал в переходе новопостроенного линейного корабля из Архангельска в Кронштадт вокруг Скандинавии. По итогам этого плавания был произведен в мичманы, после чего плавал одну кампанию на линейном корабле «Астрахань» по Балтике.

А затем начинается главная загадка биографии Бабаева. Согласно тому же «Общему морскому списку», с 1749 по 1752 год он «ежегодно делал переходы из Кронштадта и обратно».

Надо понимать, что в то время плавание от Архангельска в Кронштадт и обратно являлось самым дальним плаванием, которое осуществляли наши моряки. Поэтому к участникам этих переходов относились так, как позднее будут относиться к кругосветчикам.

Сами же ежегодные походы вокруг Скандинавии были вызваны тем, что в Архангельске строились новые корабли и фрегаты, которые надо было перевести на Балтийский флот. В обратную же сторону из Кронштадта в Архангельск на транспортных судах доставляли пушки и другое снаряжение для будущих кораблей. При этом большая часть команд, как правило, добиралась из Кронштадта до Архангельска сухопутным путем.

В отношении же Бабаева все выглядит совершенно иначе. В течение четырех лет подряд он ежегодно совершал плавание на транспортном судне с припасами из Кронштадта в Архангельск, а затем возвращался на новом линейном корабле или фрегате обратно. Итого за четыре года восемь плаваний вокруг Скандинавии. Честно говоря, ничего подобного в биографиях других российских офицеров той эпохи я не нашел. Бабаев несомненный рекордсмен, и его феномен нуждается в объяснении.

Возможно, что у офицера имелся некий покровитель, который продвигал его по службе. Однако восемь полярных плаваний в течение восьми лет – это уже не награда, а почти каторга. Такую нагрузку, как физическую, так и моральную, выдержать было непросто. Именно поэтому у большинства самых опытных офицеров того времени в биографиях значится по одному переходу (максимум два) вокруг Скандинавии. Этого было вполне достаточно, чтобы сделать блестящую карьеру.

Поэтому, думается, феномен Бабаева заключается вовсе не в некоем покровительстве. А в его профессионализме и выдающихся личных качествах. Судя по всему, Бабаев настолько надежно и четко нес ходовую вахту, грамотно занимался вооружением кораблей, был честен и инициативен, что командиры буквально выстроились в очередь за офицером. В свою очередь, Бабаев, скорее всего, будучи холостым и по-настоящему любя море, с удовольствием предпочитал штормовой океан тоскливым кронштадтским будням.

Итак, к 1752 году Бабаев становится, безусловно, известным всему Балтийскому флоту как самый опытный полярный офицер. Именно поэтому его немедленно производят в унтер-лейтенанты (недолго существовавший в то время один из промежуточных чинов между мичманом и лейтенантом), а также дают под команду военный транспорт «Гогланд», на котором тот осуществляет грузовые рейсы между Кронштадтом и Любеком. Проходит всего год, и начальство снова отличает выдающегося офицера – Бабаев получает следующий чин корабельного секретаря. При этом он по-прежнему каждый год находится в плавании по Балтике, меняются только названия небольших судов, которыми он командует. В 1757 году – новое повышение, и Бабаев уже лейтенант. При этом он снова плавает. И только в 1759 году, командуя бомбардирским кораблем «Самсон», он в течение лета находился на Кронштадтском рейде, готовя свой корабль к боевым действиям. Поэтому год спустя, командуя тем же «Самсоном», Бабаев принял самое деятельное участие в операции по морской блокаде прусской крепости Кольберг (ныне польский Колобжег). В отличие от остальных кораблей нашей эскадры, которые вели огонь с дальней дистанции, «Самсон», имевший на вооружении помимо пушек крупнокалиберные мортиры, подходил к прусским фортам почти вплотную, чтобы его навесной огонь достигал цели. Это было весьма рискованно, зато очень эффективно. И здесь Бабаев оказался на высоте. Наградой за взятие Кольберга ему был капитан-лейтенантский чин. Следующий год (впервые за девятнадцать лет!) он проводит на берегу, командуя кронштадтской береговой командой. Но уже в следующем, 1763 году снова просится в море и получает под команду прам «Олифант». Морская компания проходит успешно, и незамедлительно следует повышение. В 1764 году только что произведенный в капитаны 2-го ранга Бабаев выходит в море, уже стоя на шканцах фрегата «Сергий».

Отныне будущее его очевидно – через год-два командир линейного корабля и чин капитана 1-го ранга, а там и контр-адмиральский эполет.

Поэтому, когда встал вопрос найти опытного капитана в полярную экспедицию, первой из возможных кандидатур был Василий Бабаев.

Вполне ожидаема была и его реакция на столь интересное предложение. Конечно же, Василий Бабаев согласился!

* * *

Командиром третьего судна экспедиции стал капитан 2-го ранга Никифор Панов. Будучи на пару лет старше Бабаева, Панов стал гардемарином в 1745 году, а спустя три года был произведен в мичманы. Все это время он служил на кораблях Балтийского флота, ежегодно участвуя в морских кампаниях. В 1751 году стал унтер-лейтенантом, а еще через три года получил под начало первое судно – пакетбот «Сокол». Командуя пакетботом, Панов плавал несколько раз успешно до Данцига и обратно. Год спустя был назначен вахтенным начальником на фрегат «Ягудиил», находившийся в крейсерстве в Немецком море. В 1756 году карьера Панова начала стремительно развиваться. Вначале он прошел баллотировку в корабельные секретари, а еще год спустя в лейтенанты. Проходит еще пять лет, и Панов становится капитан-лейтенантом. После этого его берут читать штурманское дело кадетам в Морской корпус. В течение двух лет Панов занимается исключительно штурманской теорией. При этом, видимо, достиг неплохих результатов. Поэтому в 1762-м его назначают, минуя все промежуточные командирские должности, командиром линейного корабля «Нептунус», с одновременным производством в капитаны 2-го ранга. Такое серьезное назначение, да еще с одновременным производством, безусловно, явилось признанием особых заслуг Панова членами Адмиралтейств-коллегии. Учитывая его предыдущее место службы, скорее всего, во внимание были приняты его успехи в изучении штурманского дела.

А потому, когда речь зашла о командирах экспедиционных судов, имя Панова было названо сразу же за Бабаевым и ни у кого из членов коллегии протеста не вызвало. Если Бабаев был определен как специалист по плаванию в полярных водах, то Панова выбрали как одного из лучших знатоков штурманского и геодезического дела. Теперь выбранным командирам предстояло доказать, что в них не ошиблись и они действительно достойны своего нового назначения.

В своих воспоминаниях об отце адмирал П.В. Чичагов писал: «Чтобы скрыть истинную цель экспедиции, императрица повелела в официальных бумагах именовать предпринимаемые поиски: „возобновлением на Шпицбергене прежде бывшего китоловного промысла“». Затем особым указом государыня ассигновала двадцать тысяч рублей на расходы… Императрице непременно хотелось, чтобы экспедиция началась тем же летом, и потому Адмиралтейств-коллегия горячо принялась за работу. В заседании 14-го мая коллегия решила по возможности скорее завести на Шпицбергене избы для зимовья, выбрать удобные суда, и если нет там казенных, то купить их у промышленников, и, наконец, единогласно выбрала флота капитан-лейтенанта Бабаева для командования одним из ботов как способного моряка. Бабаева не было в то время в Петербурге, и потому за ним послали нарочного курьера. Остальных командиров, и в том числе одного главного, коллегия решила избрать в следующем заседании. 17-го мая коллегия выработала подробнейшую инструкцию для командира Архангелогородского порта, по которой должны были приступить к исправлению имеющихся судов, постройке на Шпицбергене изб и перевозке провианта. Точность инструкции была доведена до смешного; коллегия даже рассчитала, сидя в теплой адмиралтейской зале, сколько пудов и четвертей понадобится – перцу, соли, меду, уксусу, светилен и лампад для отправляющейся команды на Шпицбергене.

Когда все распоряжения были сделаны, то коллегия начала бояться, чтобы экспедиция не запоздала и не встретились бы затруднения, а вследствие того первый же поиск не окончился бы полной неудачей, которая казалась им совершенным позором. Вице-президент граф И.Г. Чернышев с такой боязнью говорил об экспедиции, что императрица стала также сомневаться в возможности удачных поисков этим летом и 28-го мая написала секретный указ коллегии: «Буде коллегия рассудит, что способнее и более успеху ожидать можно от начатия северной кампании предбудущего году, то на оное и я согласна».

27 июня Адмиралтейств-коллегия сделала окончательные распоряжения: главным командиром экспедиции назначила капитана 1-го ранга Василия Чичагова, а на других два судна – капитана 2-го ранга Никифора Панова и капитан-лейтенанта Василия Бабаева. Всех их на основании высочайшего указа повысили одним чином, но с тем условием, чтобы уехали они еще в прежнем чине, а будущей весной, когда сядут в Коле на суда, Василий Чичагов себя и других объявил произведенными. Это распоряжение было сделано ввиду того, чтобы никто не знал о их производстве, и тайна экспедиции не нарушилась. В коллежском определении 27 июня 1764 г. говорилось: «Ee императорское величество жалует для ободрения при самом отправлении повышением чина; потом, когда их тщанием достигнут благополучно до назначенного места, то могут сами себя объявить высочайшим именем – повышенными другим рангом, а после возвращения из оного похода по рассмотрению их усердия и третьим рангом награждены быть имеют. Во время сего пути всем офицерам, унтер-офицерам и рядовым ее императорское величество определяет по их чинам двойное жалованье, а наемным людям – двойную плату против обыкновенной, которое и года на два вперед выдать можно».

Кроме этих трех командиров при экспедиции были офицеры: лейтенанты Петр Борноволоков, Федор Озеров и Петр Поярков. Последних при отправлении произвели в капитан-лейтенанты. Далее в определении значилось: «Однако к городу Архангельску послать их ныне теми чинами, которые из них Чичагову, как себе, так и прочим, объявить будущею весной, как сядут в Коле для похода на суда, о чем ему дать особый указ и на пакете написать, чтоб оный тогда и распечатать».

* * *

Последние дни перед убытием в Архангельск, где уже полным ходом шло строительство судов и были собраны команды, выдались у Чичагова самыми суматошными. Как это обычно бывает, в самый последний момент на каких-то важных бумагах не оказалось подписей и печатей. Кроме того, надо было и самому составить, подписать, разослать бумаги и от себя в различные чиновные инстанции.

Уже покидая Кронштадт, Чичагов увидел, как входят в гавань новые архангельские 80-пушечные линейные корабли «Андрей Первозванный» и «Климент Папа Римский», построенные в Архангельске и совершившие плавание вокруг Скандинавии.

– Не иначе как доброе предзнаменование! – обрадовался капитан 1-го ранга.

Выкроил время капитан 1-го ранга, чтобы забежать попрощаться к Ломоносову. Обняв Чичагова, академик прослезился.

– Завидую тебе белой завистью, Василий Яковлевич, – сказал, скупую слезу утерев. – С каким бы счастием я сам бы принял участие в сей экспедиции. Но, увы, видишь, в кого превратился! Сплошная развалина!

Ломоносов перекрестил Чичагова:

– Благослови тебя Господь! В добрый путь!

Уже в дверях Чичагов оглянулся. Ломоносов стоял, грузно опершись на трость. Лицо его было измучено недугами и печально. У капитана 1-го ранга невольно защемило сердце. Увидит ли он еще когда-то своего великого наставника…

А перед самым отбытием в Архангельск Чичагова вызвали в Адмиралтейств-коллегию. Адмиралы желали знать, как он хотел бы наименовать свои суда.

– А чего тут думать, – ответил капитан 1-го ранга, – лучше всего назвать их «Вера», «Надежда» и «Любовь», чтобы во льдах холодных души и сердца наши грели!

Адмиралы хмуро переглянулись. Затем вице-президент коллегии Семен Мордвинов сказал, что это слишком слащаво.

– Плавание предстоит тяжелое и долгое, – поддержали его остальные, – зачем же названия кораблям давать такие, что от них всякому домой захочется?

– Тогда, может, назовем в честь государыни и ее ближайшего окружения? – подал голос кто-то из записных подхалимов.

– Здрасте, приехали! – развел руками дальновидный Мордвинов. – А ежели потонут они в океане Ледовитом, кто отвечать будет? Это мне, что ли, идти к императрице и каяться: «Простите, мол, государыня, но вы намедни утопли посреди льдов, так что извините, посему мы вас из списка адмиралтейского вычеркиваем!» Так, что ли?

После этого в совещательной зале притихли. Понимали, что все не так просто…

Затем подал голос старейший из адмиралов старик Льюис, капитанствовавший еще при Петре Великом:

– А давайте поступим просто – назовем корабли именами капитанов. Будут у нас корабли «Чичагов», «Бабаев» и «Панов». А коль подведут они нас, а не дай Бог, еще и утопнут, то тут все понятно! Сразу и доложим: «Не смог, мол, Чичагов одолеть льды сибирские, потому и потоп, и корабль, и капитан!» Кого за сие винить станут? А только самого потопшего!

– Правильно! Правильно! – закивали адмиралы. – Очень мудрое решение! Так лучше всего и будет!

После этого напоили адмиралы Чичагова горячим чаем с пряниками, поджали руку и пожелали хорошей дороги и счастливого плавания до берегов Тихого океана.

* * *

Дорога от Петербурга до Архангельска не столь тяжела, сколь скучна. По сторонам один дремучий лес с болотами, а в окна кареты бьются сонмища комаров-кровососов. И нет конца ни буреломам с болотами, ни комарам…

Но всему плохому когда-то приходит конец. И вот за поворотом дороги внезапно показался Михайло-Архангельский монастырь со своим каменным пятиглавым собором. Чичагов широко перекрестился. Значит, скоро и город.

Со времени первого пребывания Чичагова Архангельск ничуть не изменился. Все те же хаотичные слободки почерневших деревянных изб вокруг старых гостиных дворов да церковь Святой Троицы на берегу Двины. В окошках изб пламенела любимая архангелогородцами герань, а перед домами на дощатых лавках грелись на солнце знаменитые архангелогородские голубые кошки.

Между тем Архангельск в это время находился в приподнятом ожидании. Особенно радовались местные купцы. Только что императрица Екатерина подписала указ, снимающий все ограничения на внешнюю торговлю через Архангельск, и, таким образом, Архангельск был уравнен в своих торговых правах с Петербургом. Но указ указом, но из-за из отдаленности города пришлось все же сохранить более высокую торговую пошлину…

Первым делом Чичагов нанес визит вежливости городскому голове. Попили чай из блистающего начищенной медью самовара, голова поинтересовался столичными новостями и рассказал о местных.

Затем капитан 1-го ранга отправился к командиру порта Чаплину. Тот встретил со всем радушием. Не часто морские гости такого ранга в Архангельск жаловали! С Чаплиным уже разговор был более долгим и содержательным. Он посвятил Чичагова в ход строительства экспедиционных судов, сетовал на посредников, задерживающих доставку хорошего дуба для второй обшивки, спрашивал, что нового в коллегии и в Кронштадте и кто из его знакомцев какой чин или отставку получил, у кого внуки родились и кто ко Господу преставился.

Больше в городе задерживаться Чичагову смысла не было. И он поспешил в Соломбалу, расположенную на острове против города верфь. Чаплин любезно предоставил гостю свой весельный катер, который и перевез Чичагова через Двину. Соломбалу знал и почитал весь российский флот, ибо строили там традиционно хорошо и надежно. Даже Адмиралтейств-коллегия не раз особо отмечала в своих мемориях прочность и дешевизну архангельских кораблей по сравнению с балтийскими.

В отличие от города, верфь Чичагова приятно удивила. Со времени его первого пребывания Соломбалу значительно расширили. Теперь верфь простиралась почти до болотистой речки Маймаксы, построили новый слип и казармы для команд строящихся судов.

И сейчас на верфи все кипело. Плотники орудовали топорами и пилами. Работный люд таскал бревна, корабельные мастера важно заглядывали в свои огромные чертежи и сдержанно матерились. Пахло свежим деревом, смолой и морским простором…

Первое, что бросилось в глаза, – это уже почти законченные постройкой два 66-пушечных линейных корабля, вокруг которых все и крутилось. Несколько в отдалении Чичагов разглядел остовы еще трех значительно меньших судов. Понимая, что это достраиваются суда секретной экспедиции, Чичагов повернул именно к ним. На подходе его встретил Василий Бабаев. Чуть погодя прибежал и доложился о состоянии дел и Панов.

Команды судов тоже работали на постройке. Это было вполне разумно. И дело двигалось быстрее, да и суда, которые строили собственными руками, офицеры с матросами будут знать как свои пять пальцев…

Познакомившись с офицерами и командами, Чичагов осмотрел и строившиеся суда.

Три строящиеся бригантины (в документах их иногда именовали «шхунарами») были судами особыми. Корабельные корпуса их набирали из мореного архангельского дуба, чтобы, имея большую прочность, могли противостоять напору льдов. Вместо обычной одинарной обшивки была сделана двойная, с расширенным ледовым поясом. Сами борта были закруглены, отчего в сечении корпуса бригантин напоминали яйцо. Сделано это было для того, чтобы в случае сжатия льдами суда не раздавило, а просто выдавило на поверхность. Для повышения жесткости конструкции также были значительно утолщены и шпангоуты, а наклонные форштевень и ахтерштевень обили полосовым железом и листовым свинцом. Опять же, чтобы крушить льды! Парусное вооружение было типичным для бригантин. Передняя мачта с прямыми парусами (как у брига), а задняя грот-мачта – с косыми (как у шхуны). Смешанное парусное вооружение делало судно при толковом капитане и опытной команде более скоростным и маневренным, чем схожие по предназначению суда. При плавании в наполненном льдом море маневренность являлась главным фактором для судна. Длина строящихся судов составляла 25 метров, численность команды – полсотни человек. Артиллерийское вооружение составляло десять мелких пушек.

По существу, три строящиеся бригантины были своеобразными ледоколами эпохи паруса. Корабельные мастера постарались максимально подготовить их для непростого полярного плавания. Большего в ту пору сделать было уже просто невозможно.

Строили ледовые бригантины довольно быстро. Опыта и хватки у архангелогородских корабелов хватало! Поэтому уже в начале лета 1764 года все три судна качались у причалов Соломбалы. Вскоре на них подняли и Андреевские флаги.

После пробных выходов в море и обкатки команды «Чичагов», «Бабаев» и «Панов» вместе с пинками «Лапоминк» и «Слон» вошли в состав секретного отряда судов под общим командованием капитана бригадирского ранга Чичагова. Любопытно, что подчинен секретный отряд был не командиру Архангельского порта, а старшему флагману Балтийского флота.

Заготовленный провиант, помимо свежего мяса, солонины, круп и масла, включал полторы сотни ведер сосновой водки, десять пудов мёда, полсотни фунтов хрена, десять фунтов горчицы, четыре пуда хмеля, шесть четвертей лука и полсотни ушатов морошки. В последний момент вспомнили (промышленники подсказали!), что на Груманте плохо с дровами, своего леса нет и плавник туда с материка почти не приносит, так как течения обходят архипелаг стороной.

А перед самым отплытием Чичагов с офицерами побывал в домике Петра Первого, «светлице с сеньми», построенном шестьдесят лет назад для царя в Новодвинской крепости. Поставили свечи, помолились, помолчали…