В начале зимы 1766/67 года Креницын, чтобы как можно меньше общаться с Извековым, перебрался из Большерецка в Нижнекамчатский острог, продолжив оттуда руководить всеми делами.

Перво-наперво предстояло найти новый флагман, так как после потери «Святого Павла» остальные более мелкие суда на эту роль не годились. Кроме того, надо было обязательно вытащить из моря утерянные сверхдефицитные якоря, которых на Камчатке и днем с огнем не сыщешь.

Покидая Большерецк, Креницын велел Извекову представить сведения, в каких местах Камчатки «железная руда имеется и где для того завод или печки учреждены». Понимая, что непослушания капитан 2-го ранга не потерпит, Извекову пришлось подсуетиться.

Оказывается, стоило только захотеть. Не прошло и месяца, как Извеков доложил Креницыну, что в районе Верхнекамчатского острога в деревне Мильково, около речки Амшарик, найдена железная руда «в буграх поверх земли, а местами и в землю ушла в аршина два и больше», а выплавкой занимается купец Глазачев, который за год выплавил одиннадцать пудов железа. Пять из них он отправил в Нижнекамчатский острог, а шесть находятся в наличии, и еще он может дополнительно выплавить девять пудов. Вскоре в Верхнекамчатске и Нижнекамчатске начали впервые ковать из местного железа собственные якоря и верпы.

А уже в конце апреля 1767 года кузнец Дмитрий Пануков доложил Креницыну об изготовлении большого 14-пудового якоря, выкованного в слесарных мастерских купца Глазачева. Но не все получалось как хотелось. Времени на изготовление якорей не хватало, не хватало и железа.

Пока шла подготовительная работа, Креницын опрашивал всех, кто когда-то хаживал морем к Алеутским островам, – престарелого казака Савву Пономарева, яренского купца Степана Глотова, тобольского купца Ивана Соловьева. Все рассказанное записывал в двух списках. Один оставлял себе, а другой отсылал в Петербург. Так удалось опросить почти шестьдесят человек.

Из коллегии рекомендовали взять в экспедицию трех наиболее грамотных камчатских мореходов – купцов Пономарева, Глотова и Соловьева. От первого Креницын отказался, уж очень купец Пономарев был стар и немощен. Остальных двоих в свой список занес для следования «в вояж для опознавания и указания тех знаемых ими островов».

Надо сказать, что отобранные купцы были мужиками толковыми, в особенности Глотов (его мнением Креницын дорожил особо!), который сразу же взял на себя изготовление байдарок. В свою очередь, командир Нижнекамчатского острога прапорщик Тимофей Шмалев выделил Глотову двенадцать человек для поездки к Камчатскому мысу на охоту за сивучами и приказал добыть как можно больше шкур, чтобы после выделки шить из них обтяжку для байдарок.

Между делом Креницын уговаривал Глотова отправиться с ним в плавание на Алеутские острова. Глотов, мотая сивой бородой, отказывался:

– Вы уж не обессудьте, Петр Кузьмич, но связан я договором с некоторыми купцами камчатскими и должен ходить к островам только для промысла зверей по указанию общей компании купцов, в которой также состою.

Большую помощь Креницыну оказал взятый в Охотске в экспедицию старый беринговец Михаил Неводчиков. Когда Дудин-больший доложил, что 7 июля 1767 года починенный бот спущен на воду, Креницын приказал передать его под команду Неводчикова.

Вызвав старого подштурмана, сказал:

– У меня к тебе, Михаил Иванович, дело особое. Займись заготовкой провианта для экспедиции. Сам понимаешь, что без еды и не туды, и не сюды!

Исполняя данное ему поручение, Неводчиков в короткий срок совершил несколько плаваний в Охотск и в камчатские селения, там он закупал дефицитную муку, из которой потом в Большерецке пекли и сушили сухари.

Приказание Креницына беринговец исполнил со всем возможным прилежанием. Но во время этих плаваний окончательно застудился и слег. И то ведь ему шел уже шестьдесят второй год (для середины XVIII века возраст весьма и весьма солидный!). Понимая, что более ему на продуваемой ветрами палубе уже не стоять, попросил Неводчиков у начальника экспедиции пенсиона по болезни и старости.

Креницын без всяких раздумий написал соответствующую бумагу в Петербург, а чуть погодя отпустил Неводчикова в Охотск, где ветеран до самой смерти занимался при портовой конторе составлением морских карт и обучением штурманскому делу местных недорослей. А пока Неводчиков помогал штурману Крашенинникову копировать найденные в сибирских городах морские карты, которые могли бы понадобиться для каждого из судов экспедиции.

В последних числах августа 1767 года экспедиционная флотилия вытянулась к устью реки Большой, ожидая попутного ветра.

3 августа в 3 часа пополудни вахтенный матрос с бота «Святой Гавриил» заметил две идущие с моря байдарки. Когда они подошли, в них оказались четырнадцать оборванных и заросших бородой людей.

– Кто такие и куда плывете? – прокричали неизвестные с «Гавриила».

– Мы мореходцы с галиота «Святой Павел», возвращаемся же с Курил, где потерпели крушение! – отозвались с байдар.

С судов экспедиции приветствовали вернувшихся товарищей громовым «ура».

И вскоре Дудин-меньший уже обнимал Дудина-большего, а затем рассказывал собравшимся офицерам свою одиссею.

Через три дня Креницын отправил последний доклад в Адмиралтейств-коллегию, известив, что гукор «Святой Павел» и бот «Святой Гавриил» починены и, имея на борту сто тридцать три офицера и матроса, ждут попутного ветра для плавания в Нижнекамчатский острог.

* * *

Экспедиция вышла в плавание 17 августа и спустя две недели подошла к устью реки Камчатки. Там обнаружили стоявший на якоре гукор «Святая Екатерина», который только что вернулся из секретного плавания к берегам Америки. Сейчас рачительный Синд уже заканчивал починку гукора.

Встреча Креницына с Синдом была радостной. При этом оба соблюли определенный политес. Дело в том, что хотя Креницын и был выше чином, но Синд, в свою очередь, был намного старше Креницына вообще в офицерских чинах, а это в тогдашней офицерской среде также имело значение. Но никаких недоразумений не возникало.

Когда офицеры переговорили о делах, Синд принялся расспрашивать Креницына о том, что нового на Балтийском флоте, об Адмиралтейств-коллегии. Тогда же Креницын с удивлением узнал, что Синд, оказывается, учился в Морской академии почти одновременно с адмиралами Спиридовым и Нагаевым.

– Сколько же вы уже служите, Иван Борисович? – не удержавшись, спросил капитан 2-го ранга.

– Да я и сам уже со счета сбился! – засмеялся в кулак Синд. – Порой кажется, что уже вечно служу и этой моей вахте тихоокеанской никогда конца не будет!

– Так, может, все же вернуться на Балтику. Хотите, я соответствующую бумагу отправлю? – искренне обрадовался возможности помочь старому мичману Креницын.

– Да что вы, Петр Кузьмич! – замахал руками тот. – Не надо! Я уже решил доживать здесь. Что мне в Кронштадте или Ревеле делать! Жена у меня местная, дом – полная чаша! Вот сына уже в сержанты вывел! Мне и здесь хорошо!

После общения расстались друзьями.

И все же Креницын не оставил Синда без участия, написав в коллегию, что за старостью лет надобно бы ветерана уважить, дав ему хотя бы лейтенантский чин. И спустя полгода Синд стал лейтенантом.

* * *

В этот же день Креницын собрал командный состав экспедиции на гукоре «Святой Павел» и провел консилиум, где попросил всех высказать свое мнение относительно состояния судов, на которых предстояло им идти в далекий вояж. Первым взял слово Левашов.

– «Святой Павел» надобно немного переделать, ибо нос с кормой в разных пропорциях, отчего во время поворота рей против крепкого ветра они очень плохо разворачиваются. К тому же следует усилить стеньги и борта.

– Сколько на это времени потребуется? – спросил Креницын, в записной книжке что-то карандашиком черкая.

– Думаю, за пару недель справимся! – прикинув, ответил Левашов.

– Добро!

Затем взявший слово Дудин-больший начал жаловаться относительно своего бота «Святой Гавриил»:

– Так что «Гаврила» мой мал и гнил и в дальний вояж отправиться опасно!

– Что же ты предлагаешь? – поинтересовался Креницын.

– Заместо «Гаврилы» взять «Екатерину», на которую все имущество с «Гавриила» и перегрузить!

Что касается флагмана экспедиции, то действительно лучшим вариантом явился купеческий галиот «Святая Екатерина» лейтенанта Синда. После проведенного ремонта галиот был вполне хорош и годен для нового дальнего плавания. Поэтому, отписав в Петербург, Креницын, понимая, что обратного письма надо ждать около полугода, на свой страх и риск обменялся с Синдом судами. Тот вовсе не возражал: если надобно для дела, значит, так тому и быть! Что касается Синда, то взамен галиота Креницын отдал ему свой бот «Святой Гавриил», на котором Синд со своей командой вскоре и отбыл в Охотск.

Уже перед самым отплытием Синд передал Креницыну с Левашовым копии своей новой карты американского побережья и Камчатки. Сказал скромно:

– Может сгодиться!

Первый же экземпляр Синд запечатал, чтобы отослать сибирскому губернатору Чичерину.

Пока шла починка судов, Креницын отправился к командиру Нижнекамчатского острога прапорщику Шмалеву.

– Извини, Тимофей Иванович, что отрываю тебя от насущных дел, но мне необходимы самые полные сведения за многие годы, когда и в какое время отправлялись промышленники в плавание к Алеутским островам.

Шмалев просьбе Креницына неожиданно обрадовался, а затем сам и объяснил причину своей радости:

– Понимаете, Петр Кузьмич, что я с молодости люблю русское мореходство и все, что знаю о нем, записываю, ну а знаю я, прямо скажу, немало! В свое время еще академику Миллеру делал подробные выписки из шканечных журналов! Ну а теперь и вам мои записи пригодились!

В тот же день Шмалев, отложив все прочие дела, засел за работу, и вскоре перед Креницыным уже был полный список казаков и промышленников, которые ходили в дальние морские плавания начиная с 1757 года.

После этого Креницын собрал всех живших на тот момент в Нижнекамчатском остроге мореходов, которых набралось почти три десятка, и начал расспрашивать об особенностях плавания в океане зимой. Довольные таким вниманием большого столичного начальника, казаки и промышленники охотно делились своими познаниями.

– Важно знать, что как на Беринговом и Медном, так и на Алеутских островах гаваней и бухт, где бы суднам зимовать, не имеется! – говорили одни.

– А удобные бухты имеются лишь на Ближних островах, однако, какая там глубина и грунт, неизвестно, так как во всех случаях мы плавали на легких судах с малой осадкой и во время зимовки вытаскивали их на берег, – добавляли другие.

– Ежели же желаете знать наше мнение, то лучше осенью к дальним Алеутским островам не соваться, потому что они именно дальние и плыть туда очень далеко! – советовали третьи.

По итогам разговора с мореходами Креницын вынес единственно верный вердикт – зимовать в Нижнекамчатском остроге, а по весне идти к Алеутским островам!

* * *

Вторая зимовка на Камчатке прошла без особой нервотрепки. Офицеры изучали карты, поддерживали в исправности экспедиционные суда. Матросы заготавливали смолу и рыбу, изготовляли байдарки и делали бочки. Никто без дела не сидел.

Имея карт-бланш от Адмиралтейств-коллегии, Креницын вызвал к себе Дудина-меньшего:

– Поручаю тебе, Афанасий Иванович, закупить для нужд экспедиции рыбу-юколу, сколь только будет возможно!

– Юкола нынче дорога будет! – пожал плечами штурманский поручик.

– Ничего, денег у нас хватит! Мне коллегией в тратах дана полная свобода!

Камчатка, как известно, не только край земной, но и страна вулканов. Не редкость и землетрясение, именуемое камчадалами более кратко и понятно – землетряс. Вот такой землетряс дважды довелось пережить зимой и членам экспедиции. Трясло не то чтобы уж очень сильно, и в Нижнекамчатском остроге никаких разрушений не было. Но избы шатались, и колокола на колокольне трезвонили сами собой.

Как мы уже знаем, еще в 1766 году Адмиралтейств-коллегия прекратила полярную экспедицию Чичагова. За почти полтора года об этом вполне можно было оповестить Креницына, чтобы тот не тратил драгоценное время на ненужное уже крейсирование в водах Берингова пролива. Удалось ли известить об этом Креницына, непонятно. Если удалось, то думается, капитан 2-го ранга был этому только рад, так как хватало и других, не менее важных забот.

К весне Дудин-меньший закупил почти тысячу вязок юколы (в каждой вязке по полсотни рыбин), на что была потрачена огромная сумма – восемьсот рублей.

Но одной рыбой сыт не будешь. Нужны были крупы и солонина, масло и сухари. За этим Креницын обратился в Охотск к тамошнему начальнику полковнику Плениснеру.

Но тот ответил фактическим отказом, сославшись на занятость. В данном случае полковник Плениснер решил, что имеет право отказать младшему по чину. Это было довольно странно, так как Плениснер не мог не знать о больших полномочиях Креницына. Разумеется, ответ охотского начальника возмутил Креницына, и тот, напомнив Плениснеру о своих особых полномочиях, уже не попросил, а потребовал от него к его возвращению в Большерецк заготовить там тысячу пудов провианта. А чтобы никаких сомнений не возникло, пригрозил докладом в коллегию и печальными последствиями. После этого в Охотске немного зашевелились.

Были у Креницына и маленькие радости. Так, к весне ему все-таки удалось уговорить пойти с ним в море опытнейшего Степана Глотова. Чему капитан 2-го ранга был очень рад. В очередном письме в Адмиралтейств-коллегию он сообщил: «Глотов, будучи в вояже добропорядочно, находился и тамошних народов обычаи оказывать будет, за то к награждению денежным жалованьем в вышние судебные места правительства отныне представлено быть имеет».

В мае 1768 года начали готовить суда к плаванию. Дело нашлось всем. Ставили рангоут и обтягивали такелаж, грузили припасы и порох, выверяли штурманские приборы. Тогда же Креницын расписал и окончательный состав команд. На «Святой Екатерине» – семьдесят пять человек под своим началом, а на «Святом Павле», под командой Левашова, – шестьдесят пять.