11 октября 1766 года в час пополудни фальконеты бригантины «Святая Екатерина» дали холостой залп, после чего капитан 2-го ранга Креницын, перекрестившись, прокричал в жестяной рупор:
– Марсели отдать! Шкоты натянуть! С якорей сниматься!
Исполняя приказ флагмана, суда одно за другим начали движение, взяв курс на выход из устья речки Охоты.
Озирая кильватерную колонну идущих вслед друг другу суденышек, довольный Креницын сказал стоявшему рядом подштурману Иванову:
– Наверное, впервые мы на Великом океане имеем столь грозную армаду! Ежели так пойдет и дальше, то, глядишь, через полсотни лет будут у нас в здешнем крае и порты с крепостями, и города большие торговые, и флот военный да торговый!
– Эх, дожить бы и хоть одним глазком глянуть! – мечтательно вздохнул молоденький подштурман.
– Какие наши годы! Конечно, и доживем, и, конечно, увидим! – рассмеялся Креницын.
Первый день плавания прошел спокойно, без всяких волнений. А на второй остановка изменилась, и, как зачастую бывает на море, далеко не в лучшую сторону. Поднялось серьезное волнение. Это был еще не шторм в его классическом понимании, но кидало и кренило утлые суденышки уже серьезно. Поэтому вскоре они оказались разбросаны далеко друг от друга. А затем над морем опустился густой туман, после чего все вообще окончательно потеряли друг друга из виду. На всякий случай, чтобы не столкнуться в непроглядной белесой пелене, ежеминутно били в корабельный колокол. Откуда-то из марева порой доносились ответные колокольные удары.
Конечно, и шторму, и туману Креницын рад не был, но и для печали особо повода тоже не видел. С командирами судов все было оговорено заранее. Каждый из них знал и маршрут плавания, и точку рандеву, поэтому все пока шло вполне приемлемо.
А вскоре поднявшийся на шканцы боцман, откашлявшись в кулак, доложил:
– Так что, выше высокородие, у нас беда приключилась!
– Что еще там? – сразу изменился лицом Креницын, которому меньше всего хотелось сейчас узнать о чем-то нехорошем.
– Так что у нас в трюме открылась течь.
– И большая? – спросил Креницын, надеясь, что боцман его сейчас успокоит.
Но боцман не успокоил.
– Преогромная! Бьет, что тот петергофский фонтан, где мужик льву пасть раздирает!
Вслед за боцманом из трюма выбрался судовой купор, объявивший, что течь столь велика, что устранить ее будет можно только по прибытии в порт.
Из хроники событий: «Воды в судно стало прибывать весьма много так, что стали лить в обе помпы безотходна».
Теперь цепные кетенс-помпы работали безостановочно. Когда одни матросы уставали крутить ручки цепных передач, на их место становились другие. Но и этого было мало. Поэтому Креницын приказал поставить людей в цепочку и передавать друг дружке из трюма ведра и котлы с водой, которую затем выливать в океан.
– Ишь, как мы хитро устроились, переливаем воду из моря в море, как из пустого в порожнее, тем и живем! – невесело шутили уставшие матросы, таская тяжеленные деревянные ведра.
Море по-прежнему горбатилось. Дождь чередовался с мокрым снегом, который бил в лицо. Солнце все время было закрыто тучами, а туман стелился над волнами вязкими полосами. Было зябко, и матросы кутались в овчинные полушубки.
Водку Креницын потреблять запретил, но на камбузе все время был в котле горячий чай с травами и кореньями, чтобы и согреться можно было, да и от цинги профилактика.
17 октября наконец увидели западный берег Камчатки и, уточнив обсервованное место, взяли курс к реке Большой. Беспокоясь за остальные суда, Креницын целыми днями вглядывался в горизонт в надежде увидеть знакомый парус. Но все напрасно. Море было пустынно.
Течь между тем, несмотря на непрестанную откачку, усиливалась. Было понятно, что еще неделя-другая такого плавания и «Святая Екатерина» просто пойдет ко дну.
20 октября Креницын прямо на шканцах собрал совет, как и положено, согласно Морскому уставу, в решении особо сложных вопросов. Присутствовали, помимо командира, подштурман, шкипер, старший боцман и артиллерийский содержатель. Решали, как быть дальше. После недолгого обсуждения единогласно постановили идти на зимовку к маяку, стоящему в устье ближайшей реки Воровской, что на западном берегу Камчатки. Решение совета Креницын самолично записал в шканечный журнал, как того требовал регламент корабельной службы.
А еще спустя три дня бригантина вошла в штилевую полосу. Однако уже на следующий день снова возобновился крепкий ветер, да такой, что, несмотря на все усилия и командира, и команды, «Святую Екатерину» начало сносить к берегу.
Понимая, что это может кончиться очень печально, Креницын приказал убрать все паруса, а затем отдать оба якоря, но судно все равно тащило на прибрежные камни.
Снова наскоро совещались. На этот раз Креницын обратился за советом к старым матросам и местным казакам.
– Надо попытать счастья! – сказали те. – Поднять якоря и, лавируя, сколь возможно, отойти мористее!
Но якоря поднять не удалось, во время дрейфа они глубоко увязли лапами в иле. Подштурман советовал перерубить якорные канаты. Но Креницын все никак не мог на это решиться.
– Сего учинить невозможно, – говорил он, – понеже якорь и дрек положены последние, без которых в море пуститься при нашей великой течи весьма опасно.
Присутствовавшие на совете с командиром согласились. Между тем ветер все не утихал, и один шквал сменялся другим.
На следующий день снова беда – порвался канат от дрека, после чего бригантину стало сносить к берегу намного быстрее.
К этому времени не спавшие уже несколько суток люди едва волочили ноги.
Понимая, что положение с каждой минутой становится все хуже, Креницын собрал команду на общий совет. На нем было решено обрубить якорный канат и выбросить бригантину на отмель. Уже в вечерних сумерках очередным водным валом судно выбросило на песчаную отмель. С огромным трудом команда выбралась на берег. При этом, слава Богу, все остались целы.
Кое-как развели огонь, после чего из плавника развели костры, подле которых немного обсушись и обогрелись. После чего Креницын занялся спасением того имущества, которое еще можно было спасти.
Первым делом штурманы с огромным трудом вытащили на берег все секретные документы и денежную кассу. Команда в это время доставала из воды все, что прибивалось к берегу, – доски, бочки, предметы одежды и такелажа.
Ближе к утру шторм довершил свое дело – со страшным треском разломились мачты.
К этому времени люди уже так вымотались, что даже не могли стоять на ногах.
Бывшие на борту местные казаки, знавшие берег, примерно определили, что крушение произошло верстах в двадцати пяти выше Большерецка и в двух к югу от речки Утки.
Выяснив это, Креницын сразу отрядил в Большерецк казака Сермина, дабы тот известил местного начальника о произошедшем и прислал помощь. После этого оставалось только, отдохнув, продолжить собирать остатки казенного добра и ждать помощи.
Драматически разворачивались события после разлуки в море и на гукоре «Святой Павел». Потеряв из виду судно Креницына, Дмитрий Левашов вполне ожидаемо взял курс к заранее определенному месту рандеву – устью камчатской реки Большой.
18 ноября с палубы была усмотрена Камчатка. Погода была по-прежнему самая мерзкая – мокрый снег сменялся дождем, а шквальный ветер разогнал столь большую волну, что гукор кидало словно щепку.
Всматриваясь в подзорную трубу, капитан-лейтенант пытался определить какие-нибудь значимые береговые ориентиры, чтобы уже по ним уточнить место судна. Но все было напрасно. За стеной снега и дождя почти ничего не было видно.
А норд-вестовые шквалы все накатывали и накатывали, пока через двое суток не начался очередной сильный шторм.
Будучи опытным моряком, Левашов немедленно спустил все паруса, после чего вытравил оба якоря, чтобы хоть как-то удержаться от сноса к берегу. Однако, несмотря на принятые меры, «Святой Павел» начало быстро сносить к прибрежным скалам. Из шканечного журнала «Святого Павла»: «Силою ветра и волнением дрейфует нас к берегу и итить до Большерецкого устья никак не можно».
Надо сказать, что ценой неимоверных усилий Левашову удалось прекратить дрейф и даже несколько отдалиться от опасных скал.
Следующие сутки оказались для «Святого Павла» не легче. И хотя ветер несколько стих, море по-прежнему «горбатилось», вал за валом заливая палубу. В довершение всему вечером выпал град «величиной с грецкий орех».
Больше всего теперь Левашов боялся морозной погоды, при которой судно могло стремительно обледенеть, после чего камнем уйти на дно со всей командой. Но обошлось, и мороз не ударил.
23 октября наконец-то поутихло, и Левашов взял курс на Большерецк.
Но море есть море, и оно всегда непредсказуемо. Вот и на этот раз вслед за штормом наступило почти полное безветрие. Снова пришлось брасопить паруса и становиться на якорь.
Спустя сутки снова задуло, после чего «Святой Павел» вступил под паруса, и спустя три часа хорошего хода вдалеке был виден Большерецкий маяк.
Вскоре было усмотрено, что у устья реки Большой стоит на якоре какое-то судно. Из-за дальности расстояния в точности определить, что это за судно, было затруднительно. Левашов предположил, что это бот «Святой Гавриил».
Казалось бы, вот она река и главные напасти плавания уже позади. Но в самый последний момент снова внезапно начался шторм, да еще намного сильней предыдущего.
Снова спасая вверенное ему судно, Левашов приказал уходить мористее, чтобы штормовать подальше от опасного берега.
Самым плохим было то, что ветер являлся прижимным и теперь «Святого Павла» влекло на прибрежные камни с неодолимой силой. Чтобы остановить дрейф, Левашов распорядился бросить за борт два последних якоря-дрека, дабы те, «взяв лапами грунт», задержали движение. В конце концов это ему удалось. Но штормовые волны буквально рвали несчастное суденышко с якорей, опасно его креня то на один, то на другой борт.
Поздним вечером очередная волна сорвала стоявший на палубе ялбот и бросила его на правый борт. Ялбот удалось снова закрепить, но он был уже серьезно поврежден.
25 октября положение судна стало еще более опасным. Утром порвался канат большого якоря, после чего гукор медленно, но неотвратимо потащило к берегу. Понимая весь трагизм положения, Левашов собрал команду «и за скоростью сделали словесный консилиум, в котором по общему согласию положено… итить прямо на берег».
Таким образом, было решено выбрасываться на побережье. Теперь задача сводилась к тому, чтобы сделать это так, чтобы судно по возможности понесло как можно меньшие повреждения, а также сохранить людей и грузы.
Поэтому сразу же началась подготовка к выбрасыванию. Первым делом заколотили досками дотоле закрытые брезентами палубные люки, дабы вода не попала через палубу в трюм. Затем обрубили теперь уже мешавшие канаты вспомогательных якорей – верпа и дека. Ну, после этого подняли фок и, перекрестившись, развернули гукор носом на берег. Все собрались на палубе, стараясь покрепче ухватиться за что-нибудь понадежнее и, будучи наготове, при ударе судна о грунт быстро выскочить с него на берег. Осознавая ответственность момента, на руль встал сам Левашов. Что ж, он командир, с него и спрос за все.
– Ну что, готовы, ребята?! – крикнул Левашов своим подчиненным.
– Готовы! – эхом отозвалась палуба.
– Ну, тогда с Богом! – ответил командир и с силой крутанул штурвал, подворачивая судно к песчаной отмели.
Теперь все зависело уже не столько от людей, сколько от воли Божьей.
Что касается Левашова, то он в данном случае просчитал все, но, видимо, в тот день океан был не на его стороне.
Уже вблизи берега неожиданный огромный вал полностью накрыл гукор. Неистовый поток воды бросил людей к противоположному берегу, и только каким-то чудом никто не улетел в клокочущий водоворот бездны. А буквально через несколько мгновений судно трижды с огромной силой ударило о грунт, после чего отбойной волной вновь отнесло на свободную воду.
Ситуация стала критической. Так как выброситься на песчаную отмель не удалось, теперь была большая вероятность, что штормом просто разобьет суденышко о скалы. Избежать этого было уже почти невозможно, так как никаких якорей не осталось, а парус был бесполезен.
Через час сумасшедшей круговерти «Святой Павел» вновь начало бить о дно, в результате вышибло руль, а сам управляемый гукор потащило к каменистому берегу. Понимая, что смерть уже дышит в лицо, команда, сгрудившись вокруг Левашова, истово молилась. И Господь наконец-то услышал русских мореходов. В самый последний момент, когда все, казалось, кончено, неожиданным ударом в борт «Святой Павел» буквально вырвало из-под скал и вышвырнуло на ближайшую песчаную отмель в семи милях к северу от устья реки Большой.
Спрыгнув с судна, Левашов с остальными быстро добрался до уреза воды, после чего все принялись крепить растяжками гукор, чтобы тот не унесло в море.
Что ж, учитывая все пережитое моряками гукора, исход для них оказался не самым плохим. По крайней мере, все остались живы, а судно, хоть и выбросило на отмель, было цело, и имелся шанс, что, если шторм не продлится долго, его можно будет еще восстановить.
Кстати сказать, ранее увиденное Левашовым в устье реки Большой неизвестное судно оказалось ботом «Святой Гавриил» под командованием штурмана Дудина-большего. «Святому Гавриилу» повезло в том плавании больше всех. Он успел войти в устье реки Большой, и только потом шторм выбросил его на сушу. При этом особых повреждений бот не претерпел, и его команда спокойно сошла на берег.
Ну а самая большая трагедия случилась с галиотом «Святой Павел» под началом штурмана Дудина-меньшего. События на нем развивались следующим образом. Разлучившись во время шторма с остальными судами, он, как и другие, взял курс на оговоренный заранее Большерецк.
Но дальше все пошло просто наперекосяк. Вскоре шквалами на боте просто в клочья порвало все паруса (которые, увы, были уже весьма ветхи). После этого суденышко просто стало игрушкой моря.
К концу октября галиот вынесло шквальными норд-вестами через Первый Курильский пролив в Тихий океан. Понимая, что в Большерецк ему уже никак не попасть и теперь речь идет вообще о том, чтобы хоть как-то спастись, Дудин принял решение добраться хотя бы до Авачинской бухты, но встречный норд со снегом и дождем так и не дал ему возможности это сделать.
После долгой болтанки в океане вечером 12 ноября галиот наконец-то подошел в тумане к какому-то берегу и встал на якорь в паре десятков саженей от него, чтобы дожидаться, когда разойдется туман, чтобы уточнить место.
Но туман до конца так и не разошелся, и взять высоту солнца и звезд поэтому не представлялось возможным. Что касается самого берега, то там уже лежал снег, скрывший особые приметы. Поэтому куда занесло судно, никто не имел ни малейшего представления.
На всякий случай со «Святого Павла» все же несколько раз пальнули холостыми зарядами. А вдруг рядом какое-то селение и, услышав сигнал бедствия, кто-то придет на байдарке. Но никто не услышал и не пришел.
Когда туман немного разошелся, стали вглядываться.
– Может, кто припомнит что-нибудь знакомое? – с надеждой спрашивал мореходов Дудин-меньший.
Но мореходы, оглядывая неясные очертания берега, лишь пожимали плечами, не зная, куда их занесло.
Наконец в очередной полдень Дудин все же смог квадрантом замерить широту. Затем, поколдовав над картой, предположил, что галиот находится в трех милях севернее Авачинской бухты.
Все сразу повеселели. Три мили – это совсем немного. Подняв якорь и поставив остатки парусов, взяли курс на Авачу. Но неожиданный шквал внезапно снова захватил судно в свои смертельные объятия. К тому же к берегу уже нагнало льда, столкновение с которым также могло стать роковым.
Поэтому Дудин поступил так, как и принято было поступать в такой обстановке, – спустил паруса и отдал якоря.
К этому времени судно уже увидели с берега, и, едва волнение спало, оттуда приплыл на байдарке казак Василий Усов.
– В чем потребность? – первым делом спросил казак.
– В пресной воде! – закричали сразу несколько голосов.
– Привези, друг сердешный, а то уже две недели пьем лишь тухлые остатки, отчего больных уже треть команды! – попросил его Дудин.
К вечеру Усов вернулся с водой, и Дудин опять послал его, чтоб собрал все возможные байдарки для буксировки галиота в бухту.
Но к ночи вновь резко задул отжимной шквалистый ветер, нанеся новые ледяные поля. А вскоре «Святой Павел» начал дрейфовать, так как якоря уже не держали. Затем лопнул один из якорных канатов.
– Вытаскивайте второй! – закричал Дудин, боясь, как бы вообще не остаться без якорей.
Но было поздно. Минута, другая, и лопнул второй канат, оставив на дне последний якорь.
Чтобы хоть как-то противостоять стихии, Дудин велел поставить бизань, после чего судно легло в дрейф. Ну а дальше началась самое ужасное. Непрерывными снежными шквалами несчастный галиот носило три недели около Камчатки без всякой надежды добраться до вожделенной бухты. К этому времени «Святой Павел» снесло так далеко от полуострова, что тот и на горизонте не был виден. К этому времени вконец изорвались остатки парусов, сломались реи. В трюме было уже почти по грудь воды, и откачивать ее не было никакой возможности, так как все были измождены вконец. Вдобавок ко всему кончилась вода, которую привез добрый казак Усов. Что ж тут говорить о горячей пище! Теперь в лучшем случае каждый получал по половине червивого сухаря и куску вонючей солонины, с которой вначале как могли счищали соль, а уж потом, перекрестившись, жевали остатками зубов.
Вполне ожидаемо начались смерти. Буквально за несколько дней выбросили за борт четверых. Затем один из матросов утонул, захваченный неожиданной волной. Впрочем, говорили, что он просто так отчаялся, что сам прыгнул в эту волну…
Из отчета штурмана Дудина: «Больных умножалось, что и трети не было кои на ногах ходить могли и те все слабые, того ради и созвав которые еще хотя мало сил имели и с коими не имея надежды притти к камчатским берегам с общего письменного согласия положили итить к какой ни есть земле для спасения людей прямо на берег».
Какова же была радость, когда обреченные на скорую смерть люди неожиданно 9 января 1767 года увидели землю. Но радость была преждевременной. Подхваченное огромным океанским валом маленькое суденышко буквально бросило на каменные утесы. Раздался скрежет ломающегося корпуса, крики гибнущих… Мгновение… и все это навсегда исчезло в реве шторма.
На берег удалось выбраться только четырнадцати избитым о камни мореходам. Остальные двадцать семь погибли при крушении.
Теперь дрожащие на морозном ветру люди судорожно искали хоть какого-то пристанища. На этот раз судьба все же смилостивилась, и вскоре мореходы встретили местных жителей. От них Дудин узнал, что берег, у которого погибло его судно, вовсе не Камчатка, а курильский остров Сияф-Кута. Как оказалось, курильцы и сами здесь зазимовали случайно, по дороге на более далекие острова.
«А если б их не прилучилось, – писал позднее Дудин в своем отчете, – то всем нам помереть с голоду и стужи для того, что на седьмом острове Сияф-Кута нет ни жилья, ни лесу, кроме малого сланцу или кедровнику и все покрыто было глубоким снегом, курильцы на нем не живут, но токмо зимуют по случаю».
Надо сказать, что аборигены отнеслись к морякам сострадательно, приняли их в свои земляные норы, обогрели и поделились едой.
К счастью, в месте крушения на следующий день выбросило два мешка с провизией. И хотя та была мокрой, выбирать уже не приходилось. Провизией Дудин со товарищи питались еще две недели. Ну а затем местные показали выброшенного на берег мертвого кита. На останках огромной туши сотнями сидели птицы, а от самих останков левиафана разило гнильем на сотню метров. Но все же это была хоть какая-то еда. Гнилое китовое мясо ели вместе с морской капустой и неким местным «дягильным кореньем». Когда доели кита, начали питаться ракушками. Порой все же удавалось убить зазевавшегося тюленя или морского бобра-калана.
По весне вместе с курильцами перебрались на соседний остров, где было много рыбы. Таким образом, вопрос с едой как-то решился. В конце концов, после семи месяцев нахождения на Курильских островах, команда галиота погрузилась на байдарки аборигенов и возвратилась на Камчатку. К тому времени их совсем уже никто не ждал, считая погибшими.
Итак, начало экспедиции вышло, прямо скажем, просто разгромным. Еще не приступив к выполнению главной задачи, были потеряны почти все суда и имущество. Наверное, в такой ситуации любой другой опустил бы руки, но только не Креницын. Воля и сила духа этого человека была поистине железной.
Прежде всего, капитан 2-го ранга принял все меры к сохранению выброшенного на берег имущества и провианта, начав одновременно починку двух оставшихся у него судов.
К местам крушений судов Креницын направил из Большерецка отряды, которые занимались спасением всего, что только можно было спасти. И вскоре Левашов с радостью сообщил, что снял с отмели гукор «Святой Павел», после перевел его в безопасное место, где и приступил к починке. Вскоре все команды, кроме оставленных на месте крушения караулов, собрались в Большерецке. Теперь Креницыну и Левашову надо было заняться подготовкой к зимовке. Предстояло обеспечить всех провиантом и теплой одеждой, большая часть которой была утрачена.
И здесь неожиданно пришла помощь. В один из дней в избу, занимаемую Креницыным, постучал седобородый старик.
– Чего тебе надобно, дедушка? – участливо спросил капитан 2-го ранга. – Ежели подхарчиться хочешь, то ступай на камбуз, там тебе миску похлебки нальют и краюху хлебную выдадут!
Но старик неожиданно вытянулся и громко отчеканил:
– Матрос первой статьи Лаврентий Сметанин с корабля «Святой Петр»!
– С какого еще «Павла»? – нахмурился Креницын, хорошо знавший всех своих матросов. Что-то ты, дед, заговариваешься!
– И ничего я не заговариваюсь, так как честно и верно служил на пакетботе «Святой Петр» при капитанстве командора Беринга, вместе с ним к берегам американским хаживал, а затем лично его хоронил при крушении на диком острове.
– Так ты, дед, выходит, старый беринговец? – подивился капитан 2-го ранга.
– Истинно так! – важно ответил старик Сметанин и со значением огладил сивую бороду.
– А что же ты сих пор на Камчатке делаешь, уж не дезертировал ли в свое время? – снова нахмурился Креницын.
– Еще чего! – уже в свою очередь обиделся дед. – Я по службе всегда впереди иных был, за то меня и отличали и дела важные поручали! А на Камчатке меня сам Алексей Иванович оставил, чтобы я здесь олешек разводил для будущих экспедиций. Потому, как про вас прознал, сразу и пришел. Приказ старый исполнить и вас мясом снабдить. Только, ваше высокородие, будет у меня к вам одна просьба.
– Какая же? – спросил еще не пришедший в себя от услышанного Креницын.
– Последние годы стал я ногами болеть, а потому трудно мне за олешками по сопкам бегать. Уж не обессудьте, а возьмите на мое место молодого да прыткого, а я его уж всем премудростям пастушьим обучу. Сам же готов склады и магазейны от лихих людей охранять. Не сумлевайтесь, у меня и мышь мимо не прошмыгнет!
Как выяснилось, еще в далеком мае 1742 года командир отдельного «японского» отряда экспедиции Витуса Беринга капитан полковничьего ранга Мартын Шпанберг приобрел для экспедиции стадо оленей и оставил его «в смотренке» якутского сына боярского Петра Кутузова. Вскоре тот, в свою очередь, передал стадо рудознатцу Семену Гардеболю, а в помощники к нему, с ведома капитан-командора Чирикова, назначили старого матроса Лаврентия Сметанина, недавно вернувшегося с поручиком Векселем с Командорского острова. Тем временем все «экспедичные» дела были свернуты. В 1750 году умер Гардеболь, а о пастухе-матросе и оленьем стаде все просто-напросто забыли.
Удивительно, но оставленный разводить оленей Сметанин за прошедшие четверть века сумел увеличить оленье поголовье с нескольких особей до полутысячи, и теперь старый матрос передал хранимое им казенное стадо в ведение Креницына. Таким образом, вопрос с мясом для экспедиции был сразу же решен.
Следует сказать, что права Креницына были столь большими, что тогдашний правитель Камчатки Извеков был обязан выполнять все его указания.
В Большерецке Креницын столкнулся с тем, что там царили свои особые нравы. Начальник Камчатки Иван Извеков был, увы, не самым лучшим правителем в ее истории: пьяные загулы, своеволие и жестокость к жителям, а также воровство казенных денег не делали ему чести.
Вокруг Извекова крутилась целая шайка пьяниц и прихлебателей во главе с бывшим императорским камер-лакеем Турчаниновым.
Историк С.М. Соловьев так описывает причину появления Турчанинова на Камчатке: «Дело состояло в следующем: камер-лакей Александр Турчанинов, Преображенского полка прапорщик Петр Ивашкин, Измайловского полка сержант Иван Сновидов составляли заговор с целью захватить и умертвить Елизавету и племянника ее, герцога голштинского, и возвести на престол свергнутого Иоанна Анатольевича; они говорили, что Елисавета и сестра ее Анна прижиты вне брака и потому незаконные дочери Петра Великого. Дело тянулось до декабря, когда виновных высекли кнутом и сослали в Сибирь, у Турчанинова вырезали язык и ноздри, а у двоих товарищей его только ноздри».
Каким образом Турчанинов с отрезанным языком мог стать «серым кардиналом» Камчатки, совершенно непонятно, скорее всего, часть языка у него все же осталась, так как кое-как он говорить все же мог. Кроме того, Турчанинов, будучи главой заговора в Петербурге, по-видимому, на самом деле был записным интриганом и своих привычек в ссылке не оставил.
Как бы то ни было, но Креницыну пришлось столкнуться как с Извековым, так и с Турчаниновым. Вначале капитан 2-го ранга хотел все вопросы решать по-доброму, но, когда натолкнулся не только на непонимание, но и на сознательное сопротивление, тут уж нашла коса на камень.
Поэтому Извекову Креницын заявил без обиняков:
– Два раза больше повторять не буду! Коли еще хоть одно мое указание останется без исполнения, я немедля отпишу о сем письмо в Адмиралтейств-коллегию, присовокупив о необходимости срочной и полной ревизии всего Камчатского края, где много произвола и безобразия происходит!
Когда же старый интриган Турчанинов попытался было интриговать против него, Креницын просто взял бывшего камер-лакея за шиворот:
– Так, говоришь, дальше Камчатки не ссылают? Ошибаешься! Еще раз о тебе услышу, велю отправить прямиком на Аляску к тамошним колошам. Там уж отрезанным языком не обойдешься. Они с тебя живого кожу сдерут! Веришь мне?
– Верю! – только и смог выдавить «серый кардинал».
Не ожидавший такого оборота Турчанинов сразу притих.
Креницын же в сердцах говорил Левашову:
– По всей Камчатке бардак и произвол страшный, а всему виной пьяница и самоуправец Извеков! Надобно бы, конечно, негодяя отстранить и порядок навести, да нынче не до того. Вот закончим экспедицию, тогда в Адмиралтейств-коллегию обо всем отпишем и рукава засучим!
Увы, вскоре слова Креницына стали известны Извекову и его «пьяной компашке». После чего те призадумались, как бы им от столь ревностного офицера избавиться.
– Хорошо бы застрелить негодяя. Вроде пошел в тайгу и не вернулся, а куда делся, кто ж знает! – мечтали одни.
– А еще лучше, чтоб утонул. Плыл-плыл, потом кувырк в воду, и нет человека, а труп в окиян унесло. И следов никаких! – прикидывали более умные.
– Цыть вы! – приструнил мечтателей Извеков. – Этого кончим, на расследование другого пришлют. Ну а как вас в канцелярию Тайную возьмут да на дыбу подвесят, тут вы меня и продадите. А мне в остроге гнить не очень-то хочется. Посему тут думать крепко следует и не торопясь!