В марте 1764 года генерал-губернатор Сибири Чичерин прислал в Адмиралтейств-коллегию реляцию и карту, составленную по итогам прошлогоднего плавания казака Саввы Пономарева и передовщика Степана Глотова на Алеутские острова на боте «Святой Иулиан». При этом в реляции сообщалось, что мореходы обнаружили на берегу «выкинутое иностранное судно», а местные алеуты имели при себе европейские зеркала и чернильницы. Получалось, что на Алеутских островах уже бывали иностранцы (скорее всего, англичане или голландцы), следовательно, надо было торопиться с освоением северо-восточных территорий, закамчатских островов и особенно недавно открытой Северной Америки, пока все это не попало в чужие руки. Время не ждало…
В приложенном к отчетам письме Чичерин поздравил императрицу Екатерину II с «приобретением неизвестных новых промыслов» и, отдав должное первооткрывателям, «сей до ныне скрытый талант подданных… выходит на театр чрез самых простых и неученых людей», доложил, что уже дал указание начальнику Охотского порта послать в следующем году грамотных моряков на промысловые суда, идущие на Алеутские острова, чтобы те вели подробный журнал плавания и «где на островах будут обстоятельное описание сочинять».
Так совпало, что именно в то время Нагаев по заданию Адмиралтейств-коллегии составлял окончательную сводную ландкарту наших экспедиций первой половины XVIII века в Ледовитом и Тихом океанах, поэтому известия от промышленников об Алеутских островах были ему чрезвычайно интересны. Вице-адмирал внимательно изучил и карту, и письмо.
– Написано коряво и безграмотно, но одновременно усердно и точно! – доложил он коллегам по Адмиралтейств-коллегии.
Затем бумаги Глотова были отправлены в Москву, доживавшему там свой век старейшему из российских гидрографов и знатоку Сибири Федору Соймонову. Тот также оценил итоги плавания как весьма успешные.
И Нагаев, и Соймонов были удивлены огромной протяженностью Алеутских островов. Оба особо обратили внимание, что на восток от острова Уналашка, возможно, лежат еще острова. Причем Глотов даже перечислил их, в том числе Унимак, где водятся лисицы, Алахшак, где живет много людей, есть лес, в котором обитают медведи и куницы, Шугачь-Таны, где также растет лес.
Однако составленные не слишком образованными промысловиками карты не давали полной ясности о точном положении островов, их размерах и очертании.
Поэтому Нагаев пригласил к себе Ломоносова.
– Михайло Васильевич, давай попробуем определить точное географическое положение открытых островов, сравнив карты промышленников с картами Беринга и Чирикова.
– Что ж, Алексей Иванович, попробуем, – почесал затылок академик. – Только определить можно будет лишь приблизительно.
– Да я и сам понимаю, – хмыкнул адмирал. – Но хоть что-то!
Разложили карты, надели очки, взяли линейки с циркулями и углубись в изучение.
Главный вопрос был такой: являются ли новооткрытые острова продолжением тех островов, которые видели во время своего плавания Беринг с Чириковым, или же это вообще ранее неизвестная гряда?
После произведенных расчетов академик с адмиралом пришли к выводу, что все острова являются частью одного и того же архипелага, но точное местоположение требует точного инструментального исследования.
Окончательный вердикт обоих был таков:
– Нужна новая, хорошо подготовленная экспедиция!
Причем и Ломоносов, и Нагаев понимали, что с экспедицией следует поторопиться. В последнее время от нашего посла в Англии поступало все больше сведений, что англичане начали интересоваться этим регионом. Особенно усилилась английская экспансия северных районов Северной Америки после захвата в 1763 году Канады у Франции. Таким образом, наши земли на крайнем северо-востоке империи оказались под угрозой проникновения англичан. А это было уже очень серьезно.
Окончательно вопрос посылки новой экспедиции к Алеутским островам и далее возник после укрытия у побережья Аляски Лисьих островов.
В данном случае снова проявил себя Ломоносов. Изучив карту Шишкина, отчеты Глотова и Чичерина, он встретился с прибывшими в столицу купцами Снегиревым и Бурениным. Встретились в Адмиралтейств-коллегии, а затем академик зазвал купцов к себе домой. Супруга академика Елизавета-Христина поставила самовар с чаем, положила пряников и испеченный пирог с черникой.
Встреча затянулась почти до утра. Купцы рассказывали обо всем увиденном и услышанном. Ломоносов внимательно слушал и подробно записывал. Чай на столе уже давно остыл, а хозяин и гости все говорили, говорили и говорили…
В конце апреля 1764 года Ломоносов составил новую полярную карту, приложив к ней записку «Прибавление второе. Сочиненное по новым известиям промышленников из островов Американских, и по вопросу компанейщиков тобольского купца Ильи Снигирева и вологодского купца Ивана Буренина». Вместе с более ранней запиской «Прибавление первое. О северном мореплавании на восток по Сибирскому океану», новой картой и вторым прибавлением оно было передано в Адмиралтейств-коллегию вице-адмиралу Нагаеву. Тот все изучил, сказав:
– Претензий ни к карте, ни к прибавлениям у меня нет. Все сделано тщательно и научно. Считаю, что труды Михайлы Васильевича следует взять за основу организации научных экспедиций как по изучению возможности Северного морского пути на восток, так и по проведению встречного плавания от Камчатки к новооткрытым островам. И та и другая экспедиции, безусловно, послужат утверждению нашего могущества на востоке!
Сравнивая карты Беринга и Чирикова с рукописными картами промышленников, выполненными приблизительно на глаз, без градусной сетки, Нагаев пришел к такому же выводу, как и Ломоносов.
– Открытые острова лежат в том же кряже, где нашли двадцать лет назад острова Беринг с Чириковым.
Ломоносов взял циркуль и прикинул расстояния по карте:
– Согласен! Скорее всего, речь идет об одной и той же гряде, протянувшейся на восток от острова Беринга, а не о каких-то других.
Нагаев кивнул:
– Очень трудно сличить сии острова по их названиям, так как наши мореходы-зверобои пишут лишь местные названия, а Беринг с Чириковым давали свои.
– Ну, это дело наживное! – отозвался Ломоносов. – Постепенно определимся. Другое дело, что на своих картах мореходцы, показывая землю, порой не знают, остров это или часть материка.
– Тут гадать нечего, все точки над «i» может поставить лишь научная экспедиция, – подвел итог дискуссии вице-адмирал.
Спустя полтора месяца в Адмиралтейств-коллегию был доставлен пакет от сибирского губернатора Чичерина. К письму прилагалось несколько шкурок черно-бурых лис с одноименных Лисьих островов. Осмотрев шкурки, даже видавшие виды ценители пушнины восхищенно зацокали языками:
– Какая красота! Какая добротность! Столь изумительный мех будет стоить на вес золота, а то и поболее!
Знатоки нисколько не преувеличивали. Отливающий серебром мех лисиц с далеких островов действительно впечатлял.
Теперь о надобности изучения Лисьих островов заговорили уже и в купеческих кругах.
После этого подготовкой документов для соответствующего доклада императрице Екатерине занялась канцелярия Адмиралтейств-коллегии.
Работа была бюрократическая, кропотливая, но в данном случае неизбежная.
Чиновники запрашивали письмами заинтересованные коллегии, снимали копии отчетов, переписывали мнения Ломоносова и Нагаева и других флагманов, читали письма Соймонова, составляли карты и вызывали в присутствие сведущих лиц.
Ломоносов шутил:
– Теперь я к вам в Адмиралтейств-коллегию хожу как на работу в академию, а то и чаще. Пора мне уже и чин флотский давать.
На самом деле академику было нелегко, так как сильно болели ноги. Выручала посылаемая за ним карета, но по широким лестницам главного адмиралтейства приходилось подниматься уже на «своих двоих».
Наконец все было подготовлено, и бумаги ушли в секретариат императрицы. Там сработали на удивление быстро. Уже 4 мая 1764 года Екатерина II подписала указ о назначении экспедиции на восток. В тот же день указ доставили в Адмиралтейств-коллегию.
В указе императрица писала, что из Сибири получено известие об открытии «доныне неизвестных разных островов», но описаны они недостаточно, чтобы из этого извлечь пользу. Отсюда следовал вывод – готовить особую экспедицию для изучения и описания открытых островов. А в состав экспедиции включить грамотных и опытных офицеров и штурманов.
Подготовка и руководство экспедицией поручались Адмиралтейств-коллегии. Старшим же надлежало назначить такого офицера, «которого бы знание в морской науке и прилежание к оной известно было».
Всем участникам экспедиции было велено выплачивать двойное жалованье, а также снабдить наставлениями, навигационными инструментами и картами.
Особый упор в указе Екатерина сделала на то, что подбор офицеров в экспедицию должен был произведен срочно, после чего отправить их на Алеутские острова без промедления.
Кроме того, как и в случае экспедиции Чичагова, велено было «производить оное предприятие секретным образом, не объявляя до времени сего указу и Сенату».
При этом императрица не собиралась пускать дело на самотек и в конце указа потребовала, чтобы обо всех распоряжениях, событиях и других срочных делах по экспедиции адмиралы немедленно доносили ей через вице-президента коллегии Ивана Чернышева и сибирского губернатора Чичерина.
В своих воспоминаниях об отце В.Я. Чичагове его сын адмирал П.В. Чичагов писал о предыстории указа Екатерины II и о самом указе так: «Еще в царствование императрицы Елизаветы получались сведения из Сибири об открытии купцами неизвестных земель, а в 1764 году сибирский губернатор Чичерин даже прислал в Петербург драгунского полка прапорщика фон Фирстенберга с реляцией (от 11 февраля 1764 г.) о приобретении неведомых мест. В ней говорилось, что русское купечество, сочиня компанию, отправило поверенных и работников в Камчатку, где построили бот на свой счет (своим коштом) и назвали его „Св. Иулианом“ в честь святого, празднование которого пришлось в день спуска бота на воду. При 42 человеках этот бот отправился к востоку по направлению к Командорским островам, известным по описанию капитана Беринга и находился в плавании до прошедшего 1763 года, до августа месяца, так что его уже считали пропавшим. По возвращении экспедиция объяснила, что после четырехлетнего плавания она открыла неизвестные острова, названные ею Уналашка и Умнак, и еще ближайшие к ним; на некоторых она была для забрания воды, а прочим составила реестр и сочинила карту, основываясь на показаниях жителей. Команда „Святого Иулиана“ была вооружена пятью ружьями, с которыми она атаковала жителей острова, враждебно ее встретивших, причем 28 человек взяли в плен и вытребовали дань (ясак). А чтобы и впредь приведенные в подданство островитяне не отложились, они взяли заложником (аманатом) сына одного из лучших жителей, которого и привезли с собой. Будучи на тех двух островах, они получили в добычу немалое число разных зверей, которым представили реестр. Десятая часть их была вычтена в казну по закону. Сверх того, экспедиция добыла 1063 черных и черно-бурых лисиц, 10 лоскутов разных доброт, но, несмотря на приказание иркутского генерал-майора и кавалера Вульфа, торгующее купечество оценить не отважилось их приобретение, так как в том числе нашлись шкуры зверей, небывалых в Сибири. Из тех компанейщиков купцы: тобольский – Илья Снигирев, вологодский – Иван Буренин, томский – Семен Шергин отправлены в С.-Петербург. Из бывших в поисках 42 человек не возвратились три, из которых один при атаке острова убит, другой умер, а третий утонул. Из чего примечено, что там место и воздух очень здоровые.»
Сочиненная по примечаниям правителя ботом работника Петра Шишкина карта всеподданнейше поднесена вместе с реляцией. «Благословением Божиим, – далее пишет Денис Чичерин, – сей доныне скрытый талант подданных вашего императорского величества выходит на театр чрез самых простых и неученых людей». Поэтому Чичерин доносит, что им велено в будущее лето к отправляющейся для промысла компании придать морских служителей, чтобы они были пассажирами, ни в чем промышленникам не препятствовали, вели верный и основательный журнал, и просит учредить особую комиссию для отправки этой экспедиции. Вся компания выражала просьбу пожаловать в комиссию шкипера Андреяна Юрлова, находящегося в Охотске. Губернатор Чичерин оканчивает донесение словами: «Я, последний раб вашего императорского величества, приемлю дерзновение приобретением неизвестных мест и новым промыслом, упадая к стопам вашего императорского величества, принести всеподданнейшее и рабское поздравление, и подвергнуть меня и подателя сей (реляции) прапорщика фон Фирстенберга высокоматерному вашего императорского величества милосердию».
На основании этой реляции императрица Екатерина послала 4 мая 1764 года секретный указ Адмиралтейств-коллегии, которым повелевалось все исполнить по представлению губернатора Чичерина, немедленно отправить туда, сколько надобно, офицеров, штурманов, «поруча над оными команду старшему, которого звание в морской науке и прилежание к оной известно было». Далее в указе говорилось: «Мы не токмо оного отправляющегося офицера, но и всю его команду императорской нашей милостью обнадеживаем, повелевая вам их при отправлении к получению чина представить, каковой же они по счастливом возвращении в отечество паки получить имеют; с приобщением притом вечного пенсиона, против получаемого по чину в оном пути жалованья, не зависящего от впредь положенного по чину оклада. А как не могут они, в таком отдалении будучи, смотрение иметь за своею собственной экономией, то сверх того повелеваем им производить во все время пребывания в оной, считая со дня отправления по возвращение, двойное по окладу жалованье, которое, по рассуждению коллегии, и вперед года на два дать можно. Всю сию экспедицию Адмиралтейской коллегии в особливое попечение поручая, повелеваем с оным частую переписку иметь; и не только по временам наставлениями, но и снабжением всем для такого пути надобным, то есть инструментами и картами, удовольствовать. И производить оное предприятие секретным образом, не объявляя до времени сей наш указ и сенату, вверяя для производства токмо обер-секретарю и одному из людей, который бы переписывать мог».
В заседании Адмиралтейств-коллегии, где обсуждался указ, присутствовали адмирал Талызин, адмирал Мордвинов, генерал-поручик граф Чернышев, главный командир Кронштадтского порта вице-адмирал Нагаев, главный командир Ревельского порта вице-адмирал Спиридов, генерал-цейхмейстер Адмиралтейства генерал-поручик Демидов и генерал-казначей Адмиралтейства генерал-поручик Ромбург. Председательствовал адмирал Талызин.
Дела в коллегии всегда обсуждались неспешно. Собирались часам к десяти утра. Пока то да се – полуденная пушка. После полуденной пушки адмиралы традиционно выпивали по рюмочке-другой и закусывали. Затем уже начинали обсуждать наиболее назревшие вопросы. Но допоздна тоже не засиживались. Обычно к четырем пополудни уже разъезжались по домам, договорившись о времени следующего заседания. Конечно, ряд документов члены коллегии всегда смотрели дома, но все равно в делах адмиралтейских члены коллегии себя не перетруждали. Когда им на это намекали, отвечали с возмущением:
– Мы свое уже по водным хлябям поплавали, бурей и штормов натерпелись, так что теперь должны свой покой и здоровье блюсти!
Любое дело в Адмиралтейств-коллегии, прежде чем попасть на стол председателя для обсуждения, должно было «дать сок», то есть отлежаться. С одной стороны, это делалось, чтобы лучше обдумать, какие меры по данной бумаге принимать, а с другой – чтобы заявитель знал свое место и, набравшись терпения, покорно ждал решения своей судьбы. В царствование императрицы Елизаветы, случалось, бумаги лежали по пять и даже по десять лет. Сейчас времена изменились и все решалось побыстрее, но полгода или даже год ожидания все еще считалось вполне обычным делом. Исключение составляли лишь указы императрицы. Тут уж класть под спуд документ боялись и все решали незамедлительно. Так и говорили:
– Указам государыни у нас всегда полный бейдевинд положен, и никак иначе!
Вот и сейчас, проявив завидную прыть, адмиралы немедленно собрались, чтобы отреагировать на письмо из Царского Села.
Так как организация экспедиции на Алеутские острова было делом сложным, вопрос решали не за один раз, а на нескольких заседаниях. Вначале адмиралы вынесли первые определения. Прежде всего, озаботились сохранением секретности. В качестве такой меры решили, чтобы все протоколы и указы по делам экспедиции подписывались только присутствующие на данном заседании, а не возились по всей столице с курьером на дом, как тогда бытовало. От обер-секретаря Адмиралтейства Ивана Шенина адмирал Талызин потребовал «крепким подтверждением» всю переписку по делам экспедиции и содержание указа Екатерины II сохранять в «наивящем секрете». В том Шенин лично расписался в присутствии членов коллегии.
Затем Адмиралтейств-коллегия вынесла решение «секретную экспедицию именовать комиссиею, посланною для описи лесов по рекам Каме и Белой и по впадающим в оныя реки». Таким образом, экспедиция была залегендирована для английских и французских осведомителей и всяческих болтунов.
Решив вопрос с секретностью, перешли члены коллегии к вопросу о формулировки главной задачи экспедиции.
Определили, что главной задачей экспедиции станут географические исследования и открытия в северной части Тихого океана. Таким образом, впервые спустя два десятка лет после Второй Камчатской экспедиции предстояло доисследовать те же районы Тихого океана, нанеся на карту острова и земли, открытые после Беринга и Чирикова.
Последним вопросом на достопамятном заседании стал вопрос с выбором начальника экспедиции. Вопрос наиважнейший, ведь ошибиться с выбором начальника было никак нельзя.
Пока сидевшие в креслах адмиралы, снявши парики, чесали свои лысины, старый и опытный адмирал Талызин обратился к вице-адмиралу Нагаеву:
– Тебе, Алексей Иванович, нынче все карты в руки! Дело предполагается не столько морское, сколько гидрографическое, а ты у нас есть первый гидрограф. Посему знаешь, кто у нас на флоте лучше иных берега рисует и азимуты и промеры глубин делает.
– Правильно! Правильно! – закивали обрадованно адмиралы и парички на головы облегченно надели.
И на самом деле Нагаев всю жизнь говорит, что свою гидрографию любит, как мать родную. Вот пусть теперь свои кандидатуры и выставляет. С него, кстати, потом, если что случится, и спрос будет!
Сам Нагаев, опустив голову и прикрыв и без того свои узкие глаза-щелочки, о чем-то напряженно думал, будто не слыша оживления за столом. Время шло. Члены коллегии уже и попритихли. Председательствующий Талызин в нетерпении барабанил костяшками пальцев по столу, а Нагаев все не подавал признаков жизни. Наконец кто-то, не выдержав, нетерпеливо кашлянул. Только после этого Нагаев раскрыл глаза-щелочки, поднял голову и медленно со значением сказал:
– Есть у меня такая кандидатура!
После чего снова замолчал.
– Ишь, как цену себе набивает! – зло прошептал на ухо генерал-цехмейстеру Демидову генерал-казначей Ромбург.
– И кто же сей счастливец? – перестав барабанить пальцами, спросил Талызин.
– А предлагаю я в начальники экспедиционные капитан-лейтенанта Петра Креницына! Лучшей кандидатуры в нашем флоте не вижу!
В глубине заседательского стола приподнялся вице-адмирал Спиридов. Мотнул своей круглой головой:
– Креницына знаю по боевым делам! Офицер дельный и человек достойный!
– Будут ли другие предложения? – обвел взглядом собранный адмиралитет Талызин. – Нет? Тогда голосуем!
7 мая Креницына вызвали в коллегию, где объявили, что решением императрицы в Восточные моря отправляется «некоторая дальняя экспедиция», и спросили:
– Желаешь ли ты возглавить сей секретный вояж, для пользы Отечества нужный?
Разумеется, капитан-лейтенант Креницын ответил согласием.
Петр Кузьмич Креницын родился в 1728 году в Псковской губернии. Семья была дворянская, но бедная. В четырнадцатилетнем возрасте отец отвез отпрыска в Петербург в Сухопутный кадетский корпус.
Видимо, увиденное море и корабли столь запали в душу юному Петру, что, будучи в увольнении, он заявился в Морскую академию и попросился там учиться. Просьба была для того времени весьма необычная. Начальник академии капитан Селиванов столь проникся мальчишеским порывом, что самолично отписал письмо генерал-директору Сухопутного шляхетского корпуса принцу Гессен-Гомбургскому, и вопрос о переводе был решен.
В октябре 1742 года кадет Креницын начал свою морскую службу.
А вскоре сообразительного и любознательного кадетика приметил преподававший тогда в академии Нагаев. С тех пор он уже никогда не упускал из виду Креницына, не только наблюдая за его успехами, но и участвуя в судьбе своего любимого ученика.
А Креницын действительно оказался на редкость толковым. Уже через год обучения в академии он показал столь превосходные знания, что вне очереди получил звание гардемарина. После этого Нагаев дважды брал Креницына с собой в летние плавания по Балтике, нагружая самыми ответственными заданиями как по штурмании, так и гидрографии.
Затем во время очередной летней практики Нагаев передал воспитанника на выучку в руки своего старого друга лейтенанта Харитона Лаптева, участника знаменитой Северной экспедиции Беринга. Лаптев капитанствовал на лоц-галиоте «Лоцман» и занимался гидрографическими работами в Финском заливе. Плавание со столь знаменитым капитаном стало для Креницына отличной школой. А на следующее лето уже сам Харитон Лаптев отрекомендовал гардемарина Креницына на линейный корабль «Ингерманланд», где командиром был его не менее знаменитый брат Дмитрий Лаптев.
В 1746 году Адмиралтейств-коллегия поручила Нагаеву возглавить первую в России гидрографическую экспедицию по описи Балтийского моря, чтобы получить более точные карты.
Для описи берегов и мелей Нагаев назначил четыре партии во главе с толковыми офицерами. В одну из них, под начало лейтенанта Винкова, был определен и гардемарин Креницын.
Партия Винкова описывала наиболее трудный район финских шхер и северный берег Финского залива. Два последующих лета Креницын занимался нескончаемыми работами на фрегате «Аполлон».
Зимой же на теоретических занятиях в академии Креницын продолжал совершенствовать свои теоретические знания, осваивал премудрости прикладной математики и мореходной астрономии, навигации, рисования и черчения.
Не без участия Нагаева за особые успехи в гидрографических работах Креницыну раньше, чем всем его однокашникам, в 1848 году, был даден мичманский чин, а через несколько лет и следующий – унтер-лейтенантский.
Теперь Креницын плавал на линейных кораблях «Святой Павел», «Ягудиил» и «Астрахань», совершил дальний поход вокруг Скандинавии из Архангельска в Кронштадт.
В 1757 году, став лейтенантом, Креницын получил под команду пинк «Кола», а в следующем году уже командовал бомбардирским судном «Юпитер». На «Юпитере» участвовал в Семилетней войне при осаде прусской крепости Кольберг.
В 1762 году «за отличие» Креницына произвели в капитан-лейтенанты и назначили командиром фрегата «Россия».
Фрегат конвоировал по Балтике наши транспортные суда, нес дозоры на подходах к тому же Кольбергу.
Под Кольбергом Креницын близко сошелся с командиром линейного корабля «Святой Николай» капитаном 1-го ранга Григорием Спиридовым – героем штурма Кольберга, опытным моряком и будущим автором Чесмы. Любопытно, что Спиридов дал командиру «России» следующую характеристику: «Правление и содержание своей команды имел изрядное, так как должность капитану на корабле быть принадлежит и ныне при порту команду того фрегата содержит добропорядочно».