Жизнь двинулась дальше. Энвер-паша во главе собранных отрядов двинулся на север через границу Совдепии навстречу отрядам советских пограничников, стоявших в Гуньрабе и Серезане. Абердин-хан остался в Багдаде и вел себя так, словно у него нет тут никакого важного дела. Словно он приятно проводит время в обществе нескольких англичан и тебризских проституток. Они часто отправлялись есть на природу, и называлось это пикник. Жара стояла страшная, но все поездки были не слишком длительные и пыль не слишком досаждала иностранным господам.

В дни, свободные от несения пикниковой службы, Абердин-хан занимался тренировками. Он стрелял, фехтовал, упражнялся с гирями, что очень понравилось ученикам Ходжи. Они потихоньку переметнулись в лагерь подражателей Абердин-хана и замирали от восторга, когда он из кавалерийского карабина одну за другой расколошмачивал в куски надетые на забор тыквы.

Они захлебываясь от нетерпения, рассказывали Ходже о достоинствах Абердин-хана. Он только кивал. Дело с неожиданным и странным гостем явно зашло в тупик, и он, несмотря на свою жизненную опытность и изворотливый ум, не видел, как может разрешиться эта ситуация.

Насреддин даже допускал, что помимо всяческих хитростей, на которые пускался англичанин, он может прибегнуть к крайним мерам. Физическому, так сказать, воздействию. Он даже велел жене приготовить мешок из белой ткани, в котором обычно погребали покойников в их кишлаке.

Айша обозвала его дураком, но надо сказать, тоже чувствовала, что в воздухе что-то висит. Этот Абердин-хан явно приехал сюда не для того, чтобы попрактиковаться в пулевой стрельбе.

У них, имеется в виду у Ходжи и Айши, имелся пунктик в семейной жизни. Айша, взятая Насреддином замуж примерно на шестидесятом году жизни, являлась, естественно, вдовой, и имела привычку, лежа в постели, к месту и не к месту расхваливать своего старого, покойного мужа. За это Ходжа однажды даже пинком ноги вытолкнул ее из постели на пол. Он объяснил свое решительное действие тем, что ему не нравится лежать в постели втроем.

Теперь же он мрачно пошутил:

– Айша, когда я скончаюсь…

– Уже девяносто лет обещаешь.

– Когда я скончаюсь…

– Я снова выйду замуж.

– Вот именно. Ты выйдешь замуж. Не рассказывай своему будущему супругу про своих двух прежних мужей, а то он обвинит тебя в многомужестве.

Шутка была так себе. Айша задумалась и вздохнула.

Оставалось только надеяться, что британская вера в почтение местного населения к мудрой старости продлится еще некоторое время.

Положение стало еще хуже после того, как вернулся из своего похода на север воинственный Энвер-паша.

Ходжа сидел в это время в чайхане в окружении своих учеников, вернее тех из них, кто не отправился в тир на берегу арыка, где развлекался Абердин-хан и давал понемногу развлечься и молодым людям. Он там проводил с ними беседы, смысл которых и прост и убедителен. Он говорил им, что они никто, пока просто так ходят по земле за своим плугом, и что все изменится, когда у них в руках окажется винтовка. Парням и подросткам нравилось думать в этом направлении. Но что-то мешало окончательно и бесповоротно встать на его точку зрения.

Но тут вернулся Энвер-паша, это возвращение было плохой рекламой образа жизни, который рекомендовал молодежи Абердин-хан.

Да, Насреддин сидел в чайхане и видел, как большой, тучный Энвер-паша проходит через площадь к воротам дома, где он поселился на время пребывания в Багдаде. Даже с расстояния в тридцать шагов было видно, что большой бородатый господин в ярости. Он пнул калитку ворот и вошел во двор дома, где сразу же поднялся настоящий гвалт.

Было понятно – вернулся Энвер-паша без особого успеха.

С лошадей сгружали разнообразную добычу. Среди добытого было мало ковров и дорогих кумганов, в основном люди в непривычной одежде. Не мусульманской и не английской. На головах у них были серые куколи, лица закрывали грязные марлевые повязки, руки были связаны за спиной.

К ним подошел Абердин-хан и начал о чем-то распрашивать. К нему присоединилось несколько английских офицеров, сопровождавших в походе Энвер-пашу.

Люди со связанными руками, двое мужчин и две женщина, смотрели в пол. Только марлевые повязки шевелились у них на лицах. Было также видно, что речь меж английскими военными шла как раз о них.

В общем, как вскоре выяснилось, эти люди представляли собой часть русской эпидемиологической экспедиции, захваченной отрядом Энвер-Паши при отступлении.

Кишлак Багдад тут же облетело страшное слово – оспа!

Захваченных поместили в какой-то окраинный дом и поставили у входа охрану.

Жители Багдада к вечеру собрались у ворот этого строения с требованием, чтобы членов этой самой экспедиции немедленно сожгли. Такова логика народного восприятия непонятных событий. Опаснее всех кажется тот, от которого исходит максимальная польза.

* * *

Массивный, по пояс обнаженный Энвер-паша быстро передвигался по своему кабинету, увешанному коврами и оружием. Его здесь было столько этого оружия, что хватило бы на то, чтобы оснастить пожалуй целый взвод. Но турецкий эмиссар, упаковывая свои вещи в большие желтые чемоданы, не обращал никакого внимания на преметы вооружения. В открытые чрева чемоданов летели дорогие безделушки, одежда, стопки бумаги – отчеты самого Энвера-паши и его офицеров о только что проведенном рейде на территорию советского Туркестана. Ему предстоял еще очень серьезный разговор со своими спонсорами в Исфахане, так что эти записи должны были послужить оправданием его действий и решений.

Кто-то говорит, что Энвер-паша грубо ошибся, захватив Хуррамабад, так нет, вот вам отчет майора Камингса об этой операции.

Абердин-хан стоял у дверей кабинета и молча наблюдал за действиями своего шефа. Энвер-паша был инициатором внедрения Абердин-хана в живую ментальную реальность советского приграничья. Теперь, судя по всему, он бросает своего странного ставленника на произвол судьбы. Энвер-паша бежит от оспы, слухи о которой пугают кишлак и все окрестные поселения, и не берет капитана Абердина с собой.

– Что вы стоите, Джон?

Абердин-хан пожал плечами.

– А что вы прикажете мне делать?

– Черт вас знает. Налейте хоть выпить. Хотя от вас даже на расстоянии несет джином.

– Профилактика, сэр.

– Какая еще профилактика?

– Я обтираюсь каждое утро джином. Две пригоршни напитка на все тело, и два двойных внутрь.

Энвер-паша остановился, открыл резной шкафчик на стене и достал оттуда четырехгранную бутылку, вытащил гнилыми зубами пробку и плеснул на дно низкого широкого стакана.

– Обтираться я не стану, Абердин.

– Как знаете, сэр.

– А вы уверены, что джин поможет против оспы?

– Абсолютно уверен.

Энвер-паша помолчал, искоса посмотрел на подчиненного. Ему, в общем-то, нравился этот офицер. С таким увлечением броситься в такое сложное дело.

– А что ваш дедушка? – Энвер-паша глотнул джина.

– Все еще упирается.

– Почему? Насколько я понял, вы прекрасно подготовились к этому визиту.

– Старость. Косность.

– Да, да.

– Меня предупреждали, что силовое воздействие нежелательно, сэр.

– Правильно предупреждали. Если не хотите настроить против себя местное население, не покушайтесь на их ветхие фетиши. Я еще сюда вернусь, и нам понадобится азарт и фанатизм местной молодежи.

– С молодежью я нашел какой-то контакт. С помощью оружия. Стрельба очень сближает.

– Иногда нет, – хохотнул Энвер-паша, – иногда наоборот. Например, на дуэли.

– Я учту это.

– Значит, не все потеряно. Я в том смысле, что продолжайте стрелять с вашими мальчиками.

Энвер-паша снова занялся укладкой вещей. Вдруг разозлился и яростно крикнул:

– Махмуд!

Из коридора появился серьезный нукер.

– Где ты ходишь, почему я сам укладываю вещи?!

– Я могу идти? – Спросил Абердин-хан.

– Да. Вас я оставляю старшим в этом гарнизоне. Во-первых, у вас есть средство от оспы, а во-вторых, есть недоделанное дело.

– Вы разрешаете мне применить…

– Я разрешаю вам все. И оставляю все имеющиеся в нашем багаже запасы джина.