Багдад – так назывался кишлак, правда очень большой, что лежал на пути следования караванов по направлению к Ташкенту и Ургенчу, через земли Хивы и Бухары. Здесь столетиями текла однообразная, мало меняющаяся жизнь. Люди рождались, взрослели, работали на своих полях, отдыхали в тени благодатных садов, старились на берегу широких арыков, что извилистыми сетями опутывали это поселение, спускаясь с вечно заснеженных вершин хузистанского хребта в долину. А потом умирали, когда приходил их срок и Аллах открывал им свои молчаливые объятия.

Столетия проходили за столетиями.

Где-то вдалеке за горами и ледниками гремели войны, поднималось одно ханство и рушилось в бездну забвения другое. Гремели имена правителей, но это мало отражалось на сонной жизни багдадцев, и даже бедствия по большей части обходили их стороной, лишь несколько раз за многие годы их немного пограбили воины Махмуда на пути в Индию, да кровавые последователи Парамушира устроили здесь, на год примерно, свое становище. Но эти события не отразились сколько-нибудь радикально на образе жизни маленького Багдада.

Без преувеличения можно сказать, что самым заметным явлением в этой самой жизни под чинарами явилось то, что однажды в кишлаке поселился один пожилой мужчина почтенного вида с супругой и ослом.

Звали его Ходжа Насреддин, супругу Айша, осел носил гордое имя Симурга, как и многие десятки подобных ему животных на протяжении предшествовавших столетий.

Ходжа Насреддин поселился в большом, просторном доме на окраине, и уже вскоре каждый житель Багдада хорошо знал к нему дорогу. Легко понять почему – никто не мог с таким блеском и умением разрешить замысловатый спор между соседями, дать совет нуждающемуся в совете, одолжить денег, в случае острой нужды и без всяких процентов, и все это с завораживающей легкостью и веселой улыбкой.

Он великолепно знал нужды работяг, разбирался во всех деревенских ремеслах, понимал устремления юных молодых людей и девушек. Лучше всех играл в нарды и шахматы. В этом, собственно, не было ничего удивительного, человек прожил долгую и интересную жизнь, много путешествовал, по его словам, бывал даже иногда приближен к особам высоких кровей, о чем можно было догадаться по некоторым его оговоркам. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что немало на земле людей, что живут очень долго, и таких, кто путешествует очень много, тоже немало, но таких, как Насреддин, встретишь нечасто.

Вернее сказать, багдадцы были убеждены, что их Насреддин такой один.

Слава его росла. Айша по этому поводу ворчала, что на всех гостей не напасаешься чаю и кураги. А гостей было действительно много. Многие путешественники считали своим долгом почтить своим визитом известного мудреца. Более того, вокруг него сформировалась школа учеников. Правда, за исключением особой преданности своему учителю, были эти ученики в основном большими балбесами, и ни один из них не годился на то, чтобы в близком будущем заменить Ходжу Насреддина на его общественном посту. Почему мы говорим о близком будущем? Потому что герою этого рассказа было уже под девяносто. И что его мучило все последние годы, это именно отсутствие человека, которому он бы мог передать бремя своего тяжелого, хоть и славного служения.

По старинной, освященной веками традиции, этот наследник должен был явиться к нему из большого мира, посланный силами, имеющими особое влияние на процессы, происходящие в этом мире, и в частности на Востоке.

Первые годы своей жизни в Багдаде Насреддин еще как-то маскировался, не выпячивал свои умственные и житейские таланты, чтобы не привлекать праздное внимание. Но наследник не появлялся.

Ходжа слышал, что в большом мире происходят крупные перестроения. Это тебе не ханство столкнулось с эмиратом. Сильнейшие демоны Запада схлестнулись в страшной всемирной бойне.

Рушатся империи.

Гибнут династии.

Восстают народы.

Трудно в такой ситуации сохранить преемственность традиции с наследованием тайного знания, которым обладает он, Ходжа Насреддин.

Прервались какие-то важные линии. Разрушены, возможно, сами алтари старых вер и учений.

Что делать?

Во-первых, конечно, ждать. Терпение, несомненно, добродетель из важнейших.

Возможно ли что-то предпринять самому, пока силы мирового смысла не в состоянии проявить себя?

Не думаю, что это было бы запрещено, ответил себе Ходжа Насреддин на заданный вопрос.

И вот тогда он стал собирать вокруг себя учеников, предполагая самое худшее – что он остался последним продолжателем тысячелетней традиции.

Одно огорчало его, и сильно – не было среди двух десятков обалдуев, что являлись к нему по субботам, ни одного, хоть отдаленно напоминающего подлинного наследника.

Были остроумные.

Были храбрые.

Были честные. Других он просто сразу изгонял.

Были бессребренники, были миротворцы.

Но не было его, того единственного, кому он мог бы передать свою невидимую корону.

А годы шли.

Новости, приносимые с проходящими караванами, были одна удивительней другой: рухнул престол величайшего белого царя, бывшего хранителя Севера, кто там был после него, никто не мог внятно объяснить.

Обрушилась в пропасть казавшаяся вечной Великая Порта, и в порту царственного Стамбула стояли дымящие железные суда. Во-первых, как железо может плавать? А во-вторых, – где наследник?

Насреддин поставил несколько опытов в своем домашнем пруду, пустив по водам свой жестяной таз, и убедил и себя и учеников, что железные корабли – не выдумка.

Но легче ему не стало.

Решил он так: пусть мир сходит с ума, если ему это угодно, он, Ходжа Насреддин, будет жить как заповедал Аллах и как записал это в Коране Магомет. А там будь что будет.