Гульджан же яростно закармливали.

Каплуны и пловы, паштеты и похлебки из печени юного крокодила, медовые фиги и фисташковые кремы, розовые лепестки, ледяное верблюжье молоко по рецепту Гаруна аль Рашида. И это только очень малая часть того изобильного стола, которому подвергалась маленькая, худенькая девушка.

Она почти не прибавляла в весе, что повергало в отчаянье евнухов, к ней приставленных и получивших строгий приказ от правителя полумира.

Каждый вечер сам правитель входил в киоск Гульджан и проводил там пару часов.

Запас рассказов юной сказительницы таял.

Она уже давно скребла по сусекам, уснащая реальные события своими дерзкими выдумками.

Остался один сюжет: ее пребывание в неизвестном кишлаке под присмотром старика и пожилой женщины. Но рассказывать об этом она опасалась.

Почему?

Она догадывалась, кому принадлежит черная метка, данная ей для охраны и так здорово отпугивавшая назойливых женихов. Есть, якобы, какой-то властный, тайный, черный орден, он организовал налет на конвой из Аламута и похитил ее, Гульджан. Разбойникам она не успела предъявить этот оберег, они застали ее на улице. Хорошо, что она не стала ни на чем настаивать перед ними. Они бы ее просто убили. Как убьет, скорей всего, Гарун аль Рашид, когда узнает, что она…

А может, и стоило бы. Быстрая смерть от руки палача – это лучше, чем отвратный брак.

И вот, наконец…

В этот вечер Гульджан готова была признаться Гаруну аль Рашиду, что колодец ее сух и не даст больше ни капли. Она сидела отрешенная и задумчивая, и прощалась мысленно с Насреддином.

Да, она сделала все, что могла.

Даже больше.

Но против судьбы не попрешь.

Что же он не идет!

Евнухи шепчутся у входа в кисок.

Вечер постепенно превратился в темную багдадскую ночь.

И она уснула.

Разбудила ее какая-то подозрительная суета и странные человеческие и попугайские крики, оглашавшие пространство гарема.

Это был не обыск.

Говорившие часто-часто повторяли имя правителя, шепотом, но шепота было столько, что казалось, сейчас крыша гарема поднимется, как крышка на казане.

И вдруг полутишину прорезал женский крик – это была одна из старших жен, успевшая родить ему пять-шесть сыновей. В этом крике было столько ужаса!

Очень скоро все выяснилось: Гарун аль Рашид был убит во время очередного выхода в город в ночное время. Еще молодой человек, лет сорока.

А почему вопят его жены как резаные?

Один правитель уходит, другой приходит, и этот другой, как правило, расправляется со всеми отпрысками предыдущего. Таковы жестокие правила восточных династий.

Гульджан соображала быстро, в момент смены власти будет большой раскардаш, и есть возможность тихо улизнуть. Она переоделась в не вызывающую внимания одежду. Увязала в узелок немного еды и проглотила бриллиант, украшавший тоненькую диадему у нее на лбу. Гонорар за рассказанные истории.

И растворилась в суете и панике огромного дворца.

Когда Насреддин услышал новость о правителе Багдада, он, во-первых, не удивился, а во-вторых, обрадовался. Теперь ему никто не помешает свободно, без приключений, навестить гарем, хотя бы в облике гаремного евнуха. Одежду добудем.

Надо удостовериться, что Гульджан там, или удостовериться, что ее там нет.

Они могли столкнуться на улочках дворца, могли столкнуться у его ворот, в общем, по большому счету их мотало в одной большой беспокойной толпе. Кто-то бежал из города.

Кто-то стремился в город.

Кто-то перепрятывал наворованное.

Стражники не составляли исключения.

Малый отшельник удаляется в пустыни, в горы, в леса, великий отшельник живет в городе, живет в столице, и находится во дворце во время переворота. Эту мудрость он услыхал как-то от Бадруддина ибн Кулара.

Старик был прав.

Без труда Насреддин добрался до киоска Гульджан.

Никого!

Попытался расспрашивать о ней, но остановленные им люди только пучили глаза и рвались куда-то дальше.

Он даже не установил, была ли Гульджан в гареме в последнее время.

Какая Гульджан! Зачем Гульджан!

Когда он покидал дворец, то видел безобразную сцену, младшие евнухи забивали палками старшего евнуха Векиля.

Это не моя борьба, справедливо решил Насреддин и выбрался в город.

Дальнейшее в описании не нуждается, ибо вполне предсказуемо.

Гульджан, наученная горьким опытом недавних месяцев, приняла предосторожность. Она не отправилась в родной кишлак, как сделала бы еще полгода назад. Если бы ее стали искать, то прежде всего бросились бы туда. Купила на барахольном рынке за стенами Багдада мужскую одежду. Запрятала отросшие немного волосы под тюбетейку и нанялась в харчевню мойщиком посуды. Теперь даже самые хитрые шпионы Векиля не смогли бы ее выследить, так думала она.

Насреддин разминулся с нею всего на каких-нибудь четверть часа. Конечно, он был разочарован. Единственное, что немного отвлекало его от мыслей о Гульджан, это зрелище колоссально столпотворения, творившегося в Багдаде после смерти Гаруна аль Рашида. Он не мог отказать себе в удовольствии побыть свидетелем этого неординарного события.

Когда волнения стали утихать и на трон был возведен новый правитель, Ходжа решил, что ему пора продолжать свои поиски, оставив нового правителя новому Насреддину.

Выбрался на дорогу за воротами столицы, выехал на дорогу, что вела в Дешпеш, с командовал Симургу:

– Вперед, дорогой.

Ишак ни с места.

– Что с тобой?

Симург, естественно, молчал.

– Ты хочешь отвезти меня в какое-то другое место?

Симург тут же стал разворачиваться и отправился вокруг стены Багдада в противоположном Дешпешу направлении.

– Куда ты меня везешь?

Симург молча шагал.

– Мог бы сказать, балбес, я уже, честно говоря, готов к тому, что ты заговоришь.

Симург молчал.

Наконец они подъехали к той самой харчевне, куда накануне устроилась на работу Гульджан. Симург остановился.

– Ну? – спросил Ходжа, и тут из дверей постройки выскочила Гульджан со стопкой тарелок.