Насреддину уже доводилось навещать исфаханский зиндан, и он заметил, что он ничуть не изменился за все эти годы, что прошли с первого посещения. Такой же сырой, с обваливающимися глиняными стенами.

С шахматным соперником его разделили сразу, боялись, наверно, что шахматисты сговорятся, что ли. Коридор, к которому примыкали многочисленные земляные емкости, перекрытые решетками, в которых, собственно находились, заключенные, был освещен несколькими смоляными факелами. Их время от времени менял охранник со связкой огромных ключей на поясе.

Оставшись один, Ходжа задумался.

Слишком много произошло за последние дни такого, что нуждалось в осмыслении.

Во-первых, конечно, это шахматный противник. То, что Бродяга чудесно одарен от природы, было ясно. Но Насреддин не мог не заметить в его манере игры несколько, и даже много, приемов, которые он не мог бы знать, если бы не принадлежал к черному суфийскому ордену.

Одним словом, они с прожженным халатом были выкормышами одной школы.

У них не было ни секунды времени, чтобы остаться наедине, одноглазый держал их под бдительным вниманием своего оранжевого пылающего ока. Во время партии, на площади Исфахана перед дворцом шахиншаха, затевать разговор было еще более опасно.

Так, каков вывод?

Перед нами союзник или опасный соперник?

Тяжелый, рыжеволосый, зверообразный ключник прошел по коридору, тяжело шаркая ногами.

Он не был похож на того, что шесть лет назад помог Ходже выбраться наружу. Но пароль, насколько он помнил, не изменился с той поры. Насреддин прижался лицом к решетке и подозвал к себе охранника. Тот приблизился сомневающейся походкой и сказал негромко:

– Ворон возвращается в город.

– Ну и что?

– Чтобы накормить воронят.

Насреддин еле успел отстраниться от решетки, так как охранник злобно ударил по ней ногой.

Нет, этот путь спасения, кажется, закрыт.

Охранник пошел дальше.

Оставалось придумывать какую-то необычную легенду для эмира, несомненно он захочет поговорить с интересным пленником, прежде чем отправить его на виселицу.

Исфахан славился тем, что здесь не любили крови. В Дамаске, Каире и Багдаде головы в основном рубили, здесь предпочитали удавку.

Скорее всего там, в окружающем мире, уже наступила ночь, надо ложиться спать, но было противно. У стены валялась куча какого-то гнилого тряпья. Ходжа отшвырнул его в сторону, и кое-как расположился на глиняном полу.

Где ты, Гульджан? Всплыло у него в голове. Самое страшное, что он даже не может предположить, куда занесла девушку судьба. Проблемы надо решать по порядку поступления. Сейчас важно вырваться из зиндана. Второе – разъяснить этого оборванца-шахматиста. Насреддин чуял, что на этом пути его ждут многочисленные открытия, которые могут перевернуть всю его жизнь.

Раздался шорох в коридоре.

Это охранник. Зачем он притащился, ведь только недавно менял факелы, и они горят во всю силу.

– Эй, ты, – послышался неприятный низкий голос.

Насреддин перевернулся и посмотрел на говорившего. Говорил не охранник, а тот, кто стоял у него за плечом.

Шахматист!

Что это еще такое?!

Охранник звякнул ключами, нашел нужный и медленно вскрыл решетчатую дверь камеры Насреддина.

– За мной, – скомандовал прожженный халат.

Хотя командовал шахматист, предводительствовал маленькому исходу из зиндана рыжий тучный охранник. У него на поясе были ключи от всех встречавшихся им по дороге дверей. Они спустились на несколько ступеней вниз и оказались в низком, очень сыром лазе, по дну которого струилась вода. Казалось бы, куда дальше, но следующая дверь отворяла совсем уж низенький проход, по которому можно было продвигаться только на четвереньках. Помнится, в свое время Ходжа выбирался из этого узилища по не в пример более удобным коридорам. Впрочем, что там рассуждать, невозможно дважды войти в одну и ту же тюрьму, тяжело дыша вослед двум впереди ползшим незнакомцам, бормотал Ходжа.

Впереди показалась очередная дверь.

– Теперь мы у самого выхода, – шепнул шахматист.

Охранник порылся у себя в связке, потом еще раз перебрал ее, но не нашел нужного ключа.

– Она деревянная, – сказал шахматист, – давайте навалимся.

Тут не было, естественно, факелов, наощупь, пыхтя и обливаясь потом, беглецы навалились на гнилую доску.

Охранник разбежался и ударил в дверь ногой.

Хрустнуло дерево.

– Я же говорил!

Спустя несколько минут дверь была разломана, и беглецы один за другим оказались в довольно глубоком арыке, который омывал уходящую вверх стену.

Темно, хоть глаз выколи!

Вода была ледяная.

Пытаясь отыскать необходимое направление, они топтались по колено в воде, ища какого-нибудь подходящего пути. Наконец, шахматист тихонько свистнул и указал направление, его рука была едва заметна на фоне лунного неба.

Побрели.

Выбрались на берег.

Поплутали в большом саду отчаянно пахнущих магнолий и жасминов – персидский вкус.

– Осталось только перебраться через стену, – тяжело дыша, сказал шахматист.

Охранник присел, подставил ему сложенные под животом руки и прожженный халат, наступив на искусственную ступеньку, стал ловко карабкаться по темной стене, увитой какими-то лианами.

Охранник сделал знак Насреддину: давай и ты. Что ж, спасибо. Ходжа прыгнул на стену и схватился за отростки невидимого дерева.

В тылу их побега раздались голоса.

– Давай руку! – крикнул Насреддин охраннику. Тот помотал головой, или Насреддину это показалось.

– Иди, – сказал он. Сам развернулся и, вынимая из ножен меч, пошел на голоса.

– Скорей! – командовал сверху шахматист. Он уже забрался на стену и смотрел с нее то в город, то в сад у себя за спиной.

Насреддина не нужно было упрашивать. Подтягиваясь на сильных руках, он присоединился к прожженному халату.

– Спускаемся вон там, там камни повыпадали из стены.

Насреддин кивнул, и они двинулись к указанному месту, аккуратно балансируя.

Рассвет застал их уже довольно далеко от Исфахана, на берегу небольшого ручья, под кривой чинарой. Шахматист рухнул на сухую траву и выдохнул:

– Все, отдыхаем!

Насреддин остался стоять, опираясь о ствол дерева, наконец спросил то, что спросить хотелось уже давно:

– Ты кто?

Лежащий ответил не сразу, еще несколько раз вздохнул и прохрипел-прорычал:

– Я Ходжа Насреддин.