Надир также наблюдал почти что в щелку за тем, как развиваются события на каменной площадке перед воротами дворца, уставленной черно-белыми фигурками. Устроиться лучше ему не удавалось, оставалось только глядеть меж головами тех, кто стоял впереди. К тому же, сквозь гудение толпы невозможно было расслышать то, что говорится во время партии. Впрочем, шахматы – игра тихая, и там много не болтают. Надир отчетливо различал лишь одно – как ведет себя его праздничный халат во время игры.

Халат медленно прохаживался вдоль построения своих фигур, замирал на пару мгновений, делал резкие выпады вперед, чтобы снести вражескую пешку или коня, оттаскивал с поля своего пораженного слона. Мчался вперед, чтобы пронестись по клеткам всемогущим ферзем или спрятать короля за монументальной башней.

Халат был хорош, и Надир им откровенно любовался. Тем более, что у халата неплохо получалось там, на шахматной поляне. Он устранял одного конкурента за другим, и Надиру слышалось в тот момент, когда соперник халата укладывает на площадку своего заматованного короля, звон монет, ссыпающихся в его, Надира, кошелек.

По правилам тогдашних турниров им надлежало быть законченными в один день, поэтому партии были короткими, и долго думающий над ходом игрок был порицаем публикой. Считалось, что Аллах проясняет пути благородного разума на пути к верному ходу.

Сначала халат справился с помощью двух десятков ходов с торговцем лошадями из Балха. Тот бегал в панике от одного края доски до другого и сшибал свои несчастные пешки и башни.

После этого долгоногий франк победил угрюмого пуштуна в странной шапке, все время оскаливавшегося, прежде чем сделать ход.

Всем и при каждом удобном и неудобном случае кланяющийся китаец умело и быстро разделался с самоуверенным рослым египтянином. Получив мат, тот стоял с полминуты в полном остолбенении. Ведь, казалось, ничего не говорило о подкрадывавшейся катастрофе. Служки вытолкали его за пределы доски, и он растворился в толпе.

Импозантнее всех смотрелся индус, каждый ход он исполнял с таким достоинством, словно осчастливливал мир. Изящно брал фигуру рукой, унизанной перстнями, и переставлял на нужное место. Поверженную вражескую он тихонько пинал сверкающей туфлей.

После каждой партии победитель получал пиалу чая, ему вытирали шею полотенцами, и он удалялся в тень, ждать своей очереди.

Халат Надира поверг помощника исфаханского мераба в очень короткой, но бескомпромиссной партии. Чиновник по ходу не съел несколько подставленных фигур Насреддина, но вдруг попал в матовую сеть и уже не смог выбраться. Только что был в выигрышном положении, и уже лежит на лопатках. Шахматы весьма поучительны как модель жизни: вот ты наверху, и вот ты неожиданно в самом низу.

А это что за замухрышка?

Он тоже заплатил?

Простолюдин по виду, в прожженном халате, схлестнулся с тучным купцом из мясных рядов. Он был так толст, как будто все свое продаваемое мясо все время носит с собой. Передвигаться ему было тяжело, хотя вскоре выяснилось, что в шахматах он все же немного петрит. Но немного. Простолюдин выиграл ходу на пятнадцатом. Это было Надиру неприятно. Ведь сказано мудрецами: «Да не будет никогда нищий уважаемым человеком!»

К тому же если присмотреться… Не похож ли этот в прожженном халате на посетителя его, Надира, лавки. Точно! Приходил, приходил этот самый как-то с просьбой порыться в рукописях бывшего хозяина лавки.

Надир его пустил.

Какую-то рукопись он откопал и заплатил, не торгуясь. Что уже тогда удивило Надира.

Но что о нем думать, ибо сказал умница Ахмат Куляб: грязный халат – грязная душа! Пусть подавится он своей рукописью, лучше бы сходил к брадобрею и помыл голову.

Вот опять на арене великолепный халат Надира, и снова соперник обманут его ловкими фигурами, загнан в угол, дрожит и сдается.

Надир мысленно подсчитывал прибыль.

Франк, обмахиваясь от жары белым платком и вытирая этим же платком лоб (очень странно, у правоверных для этих целей существует два различных платка, но франки дикари, что с них взять), вышагивая на длиннющих ногах меж своими и чужими фигурами, превращал в руины позицию своего соперника, евнуха из исфаханского гарема. Очевидно, во время инициации этим мужичкам в женском обществе отрезают не только то, что положено, но и часть шахматного умения.

Опять на высоте был подданный Поднебесной империи. Опять с поклонами и мягкой улыбкой он положил на лопатки огромного воинственного вида мужчину, явно охранника у кого-то из сильных мира сего.

Все ждали индуса.

Он себе не изменил.

Въехал в партию словно на слоне, даже не видя с высот своего шахматного происхождения соперника там, внизу. А это, между прочим, был визирь правителя Хамадана, совсем недавно усмиренной провинции исфаганского эмирата. Ала ад-Даул – мы совсем забыли о нем, а он весьма азартно болел из-под своих опахал. Эмир явно был удовлетворен дополнительным унижением хамаданского государства, теперь на шахматном поле, после того, как от него не оставили камня на камне на поле бранном.

Первый тур, говоря современным языком, шахматного празднества закончился.

Эмир удалился обедать.

Участники тоже могли перекусить, кто что захватил с собой.

Надира к халату не пустили. Разумная предосторожность, вдруг советчик из круга почитателей таланта одного из игроков подскажет своему товарищу какой-нибудь необычный способ управления шахматными фигурами.

Водоносы явились на площадь и, распихивая зрителей, оросили ее водой, потому что сотни ног подняли пуды пыли в воздух, а это могло помещать правителю следить за игрой.

Надира била нервная дрожь. Он никак не мог подсчитать количество заработанных денег. Он понимал, что со всеми заработанными халатом монетами не удастся спокойно уйти с ристалища, придется поделиться с охранниками, и уже начал присматриваться к подходящим типам.

Закричал муэдзин на мечети Святого Мансура. Все зрители рухнули наземь, демонстрируя, что на свете есть вещи поважнее шахматной игры. Надира чуть не задавили в толпе молящихся, по крайней мере его ребра хрустели под давлением локтей и колен.

Во второй половине дня, после того как эмир вернулся после приема пищи и недолгого освежающего сна, начались решающие поединки. Оказалось, что очень большое значение приобретает в столкновении примерно равных игроков цвет фигур.

Право первого хода.

Бросали каждый раз жребий.

Началось самое интересное. Вежливый китаец выступил против длинноногого франка.

Тут события развивались медленнее, чем в первых партиях. Каждый ход таил скрытый замысел, и сопернику нужно было некоторое время, чтобы проникнуть в коварный план.

Франк частенько опирался о колени, как будто подглядывая фигурам под подол, китаец стоял с откинутой головой и только надувал щеки. Так ему, видимо, лучше думалось.

Зрители были немного недовольны внезапной медлительностью больших мастеров, но те не обращали на зрителей никакого внимания, полностью захваченные поединком.

Уже исчезла с доски половина фигур, а ничьего преимущества не вырисовывалось.

Жара становилась сильнее. Сквозь толпу с раздраженными криками протискивались водоносы, они заработали за время турнира немаленькие деньги на своем нехитром товаре.

И вот, произошло.

Стоявший неподвижно маленький китаец сорвался с места, пробежал через всю площадку и резко поднял своего черного коня.

Наблюдавший за его действиями франк побледнел и схватился за сердце.

Китаец переставил довольно уродливого коника положенным образом, и соперник застыл как вкопанный перед открывшимся шахматным пейзажем.

Соперник что-то резко выкрикнул, видимо, по-китайски, и сделал резкий, победный жест.

Франк стал покачиваться на своих длиннющих ногах. Качался, качался и рухнул прямо к ногам своего короля. Его слуги выскочили из толпы и утащили сухое, разладившееся тело с глаз долой.

Второй поединок не вызвал такого интереса, как первый. В нем сошлись проходимец в прожженном халате и библиотекарь эмира. Причем библиотекарь играл белыми. Начал он нахраписто, совсем не как книжный человек, срубал одну за другой фигуры проходимца, а потом вдруг задумался.

Эмир, безусловно уверенный, что его-то человек должным образом подготовился к турниру, завидев его нерешительность, заинтересованно наклонился вперед.

Библиотекарь думал. Из-под его чалмы побежали ручейки пота, пот заливал глаза. Проходимец стоял спокойно, почесывал подбородок и поглядывал по сторонам. Чувствовалось, что он полностью уверен в своем положении.

Соперник явно был в панике, он не видел хорошего продолжения для своих фигур.

Ему стали подсказывать.

Во-первых, зрители, стоявшие поблизости и тоже имевшие кое-какие познания в шахматном искусстве.

Во-вторых, водоносы, у которых всегда и обо всем есть свое мнение.

В-третьих, даже стражники, волей-неволей косившиеся на доску.

Библиотекарь думал.

Раздался голос эмира. Он, оказывается, тоже был глубоко погружен в игру, и у него было свое мнение о том, как следовало ходить библиотекарю.

Тот затравленно покосился на своего благодетеля, который в этот момент являлся его мучителем, и снял чалму с лысой головы. Он вытер лысину специальной тряпицей. Что ему оставалось делать? Он понимал, что все равно проиграет. И не лучше ли было в такой ситуации последовать совету правителя. Но не будет ли это истолковано так, что правитель проиграл вместе с библиотекарем. Может, лучше сотворить ход по своей воле, и пусть позор обрушится на его отдельную лысую голову?!

Эмир выкрикнул что-то невнятное, кажется, какое-то ругательство, и, возмущенный, покинул арену.

Его игрок с облегчением сдался.

И тут же на площадку вышел глашатай и объявил, что теперь состоится шахматный бой махараджи Раджупутани и Саида из Дамаска. Сердца зрителей застучали живее. Индус стал любимцем публики, он играл картинно, каждый его ход оборачивался выразительным пластическим жестом и восхищал публику, превращая простую игру в ярчайшее зрелище. Саид из Дамаска особым вниманием со стороны публики не пользовался, несмотря на роскошный халат Надира, который на фоне пышного облачения Раджупутани смотрелся жалко.

Игроки поклонились друг другу, причем индус это сделал так, что Саид из Дамаска выглядел перед ним как проситель. Головной убор Раджупутани лишь слегка кивнул своим многоуровневым головным убором, потом повел бедрами так, что широкие его шаровары смахнули пыль с шахматной площадки, потом развернулся на носках сверкающих туфель и пошел к своим белым пешкам, выбирая прищуренным глазом ту, которую он первой бросит в бой.

Саид из Дамаска, поклонившийся искренне, в пояс, стал отступать к своим черным фигурам, краем глаза замечая, что эмир вернулся на свое место, вытирая рот кружевной тряпицей. Он ни за что не хотел пропустить выход Раджупутани.

Белая пешка в центре белого построения дерзко рванула вперед. Ей навстречу вышла черная и пересекла дорогу. Индус усмехнулся и послал на помощь первой пешке вторую, сдвинув ее на одну клетку. Саид вернулся в глубину своего строя и неожиданно выбросил в атаку всадника, заставив того перепрыгнуть черед строй пешек.

Это была несомненная наглость, Красный Халат дерзил Золотому Тюрбану и даже дразнил его. Ответ воспоследовал. Раджупутан тоже прибегнул к помощи всадника и пустил его погулять перед своим строем.

Саид бросил в атаку слона, вытащив его почти на середину доски.

И тут произошло странное, Раджупутани, вместо того, чтобы блеснуть широким и изящным ходом, вдруг задумался.

Говорок прокатился по рядам зрителей.

Эмир отмахнулся от опахала, застилавшего ему картину.

Примерно через минуту индус ход сделал, но, как обратили внимание некоторые, без своей всегдашней уверенности.

А Красный Халат помчался на другой конец своего строя и бросил в бой еще одного коня.

Тут уж индус задумался на три минуты.

Невиданное дело.

Сердце Надира стучало, набирая скорость. Он чувствовал – сейчас что-то произойдет.

Ожидания не обманули владельца халата. Обменявшись выпадами самых сильных фигур, ферзей, соперники повели себя по-разному. Саид велел служке, вившемуся у края площадки, принести ему стул. Это была несомненная наглость. Служка раздумывал – подчиниться или нет. А Раджупутани в это время тяжко задумался.

Сразу минут на пять.

Саид еще раз обратился к служке, неси, мол, видишь индус тянет время, я хочу отдохнуть. Дворцовому служителю пришлось подчиниться. Он вынес самый убогий из складных стульев, и Саид с каменным выражением лица и выражением легкого самодовольства опустился на него. Эмир на него не смотрел. Все его внимание занимал Раджупутани, в каком-то оцепенении стоявший посреди деревянных фигур.

– Что с тобой, красавец?! – кричали ему из толпы.

Стражники выворачивали головы, чтобы видеть этот эпизод.

Эмир поглаживал одним пальцем свои тонкие усы, что обычно являлось у него признаком большого волнения.

Наконец Раджупутани шагнул к одному из своих слонов и нервно, некрасиво толкнул его вперед.

Саид как ястреб с руки охотника слетел со своего стула и прыгнул вперед одним из своих коней.

Индус побледнел.

Али ад-Даула ахнул.

Вслед за ним ахнула вся площадь, хотя большинство не понимало, почему ахает.

Раджупутани стоял возле своего короля, опустив на его деревянную голову свою украшенную тюрбаном голову. Вряд ли он думал о чем-то шахматном, он просто держался за высокую фигуру, чтобы не потерять равновесие.

Саид вернулся к своему стулу и уверенно уселся на него, показывая, что не собирается больше вставать с него.

Индус аккуратно, с отчетливым стуком положил свою королевскую фигуру на камень и ушел в толпу, немного пошатываясь.

Толпа замерла. Что означал жест индусского игрока, было всем ясно, но неясно было, как к этому относиться.

И тут все расслышали отчетливый смешок с высоты постамента. Эмир веселился. Ему было, в общем-то, приятно, что этот пышно разодетый иностранец сметен с турнирной площадки.

Толпа грянула общим хохотом, смеялись все, даже водоносы и стражники.

Во втором, если так позволительно будет выразиться, полуфинале вышли перед шахиншахом и народом Исфахана вежливый китаец Ляо Сян и игрок в прожженном халате.

Надир мысленно все подсчитывал и подсчитывал, сколько полагается Красному Халату монет, если он, хвала Аллаху, выиграет этот удивительный турнир.

Жженого уже прозвали в толпе по-своему – Бродяга, и он уже перестал вызывать отторжение. Наоборот, простые люди прониклись к нему симпатией, хотя и вежливый гость тоже имел своих болельщиков.

Китаец начал именно так – вежливо. Ходил аккуратно, почти робко, гармонично разворачивал свои силы, не рвался фигурами на сторону соперника, то есть показывал, что будет играть, как говорится, от обороны. И это несмотря на то, что ему по жребию достались белые фигуры.

Бродяга вел себя решительно. С самого начала показал свои намерения окружить и задавить оборону противника, как бы она ни была прочна и продуманна.

Эмиру Бродяга не нравился. В основном своим внешним видом. Правителю нечасто приходилось созерцать представителей дна жизни, да он и не рвался это делать, в отличие от Гаруна аль Ращида. Его раздражало, что шахматные правила вынуждают его заниматься совершенно нешахским делом, смотреть за тем, как какой-то нищеброд играет, хотя его дело – подметать какие-нибудь дворы на задворках большого базара.

Эта партия была довольно долгой.

Ляо Сян сопротивлялся упорно, хотя уже с середины партии было ясно, что дело его – труба.

Что-то обреченное появилось в его походке. И хотя он играл точно и быстро, видимо неплохо себе представляя картину сражения, в облике его не было и тени уверенности.

И вот уже слоны нищеброда Бродяги проламывают прочную оборону вокруг китайского императора и идут в прямую атаку на него.

Ляо Сян не сдается, хотя всем, хоть немного сведущим в законах шахматной игры, ясно – он неизбежно проигрывает.

Но пока Бродяга не сделал последний ход, пока его башня не сделала свой решительный ход и не прозвучало слово «мат», Ляо Сян не сдавался.

А потом быстро признал поражение и исчез из видимости.

Да, не такого финала ожидал эмир. Не такого финала ждала толпа. Но интерес был уже разогрет до невыносимой степени. Приглушенный немного голосом муэдзинов и общей молитвой правоверных, глашатай объявляет, что сражаются Саид и Бродяга.

Мастера шахматной игры в очередной раз кланяются правителю исфаханской земли, приносят соответствующие клятвы.

Смотрят в глаза друг другу, словно видят в первый раз.

Одноглазый распорядитель бросает жребий.

Удача выпадает на сторону Бродяги.

Служки помогают поставить фигуры на места.

Одноглазый требует тщательного соблюдения ритуала, и сражающиеся должны поклясться вести борьбу по правилам, во славу Аллаха и эмира.

На лице правителя выразилось отношение к противоборствующим шахматистам, и оно было явно не восторженным. Что за незадача – сидеть сейчас на этой жаре, в жидкой тени, наблюдая за тем, как два бедняка возятся с деревяшками.

Несколько раз правитель порывался уйти, какое-то смутное двигательное желание сотрясало гору его пухлого, потного, несмотря на все опахала, тела.

Но все же он оставался на месте. Интерес перевешивал неудобства.

А мастера шахматной игры вели себя довольно странно, как два волка, встретившихся на лесной просеке. Они принюхивались, наступали-отступали, затаивались.

От всех этих маневров игра сильно затягивалась. Поторопить играющих никто не решался, на их плечах лежала слишком большая ответственность. Черный ящик уже хранил огромное количество денариев, можно сказать, просто распух от золота.

Кстати помимо чисто шахматного интереса правителя Исфахана тревожила и еще одна мысль, как поступить с этой массой живых денег. Нет ли какого-нибудь способа их прикарманить. Ведь насколько будут более на месте эти монеты у него в дворцовой сокровищнице, чем в карманах этих оборванцев.

Ну, что они там.

Красный Халат все время вытирал лоб рукавом.

Бродяга примерно так же часто снимал тюбетейку и проводил ею по лицу.

Жаждущая результата толпа уже так близко подошла к границе шахматной площадки, что некоторые босые ноги и стоптанные чувяки уже наступали на крайние поля.

Бродяга попросил стражников навести порядок. Одноглазый разрешил потным верзилам пройтись с копьями наперевес вокруг площадки, отпихивая особо нетерпеливых. Отдавив несколько ног и выбив несколько зубов, стражники навели порядок.

А эти оборванцы медлили.

Разменивали фигуры, бродили своими ферзями туда-сюда, шептали какие-то заклинания, что-то про себя считали. Площадка освобождалась, но как-то слишком медленно.

Эмир встал, чтобы размять ноги и потребовал себе холодной персиковой воды.

Словно почувствовав высочайшее нетерпение, игроки схлестнулись в стремительном размене. С доски вылетело четыре пешки и два коня, но потом опять все застопорилось.

Эмир корчил гримасы и закатывал глаза, служанки обмахивали его тонкими веерами, когда опахальщики делали перерыв в своей работе. Ничто не могло подтолкнуть игроков вперед. Они словно и не обращали внимания на присутствующих, включая самого правителя Исфахана.

Он это чувствовал, и его это злило.

Как-то так получалось, что не он, шахиншах, был центром внимания всей этой толпы народа.

Это неприятное состояние.

Это опасное состояние.

Вдруг люди привыкнут к нему, и тогда начнется брожение в городе? Не лучше ли сейчас прервать соревнование и, забрав черный ящик, удалиться во дворец, объявив, что стало известно, будто игроки мошенники, или одержимы шайтаном?

Нет, это было немыслимо!

Тут случилась еще одна маленькая буря в углу доски.

Одна пешка, другая летят за борт, валится огромный конь Красного Халата, но недолго радуется Бродяга, Саид переносит центр тяжести поединка на другой край доски. Там тоже рушатся башни и слоны.

Кажется, конец близок.

Остались только короли и по паре фигур.

Саид что-то сказал Бродяге. Тот пожал плечами и снес еще одну фигуру противника, тот ответил тем же.

И вот уже на доске только две фигуры.

Только две.

Как же теперь определить победителя?!

Бродяга и Красный Халат пожали друг другу руки, продолжая изучающе глядеть в глаза соперника.

Эмир встал: что это еще такое?

Одноглазый распорядитель выбежал на середину площадки, требуя, чтобы ему объяснили, что происходит.

– Что, ничья?

– Да, – ответили игроки.

– Что это такое?! – взвизгнул распорядитель.

– Такое иногда бывает, – сказали игроки.

– Я никогда такого не видел.

Игроки синхронно пожали плечами.

Одноглазый бросился к правителю, подполз к нему почти на брюхе и начал в таком положении объяснять теорию шахматной игры.

Эмир долго не понимал.

Потом понял. Понимание сменилось яростью. То есть как! Они тут битых два часа жарятся на площади, а эти оборванцы так и не выяснили, кто их них победил!

Взять! Закон об оскорблении величества!

Игроки переглянулись.

Взять, и в зиндан. Правитель Исфахана объявляет расследование.

У стражников был хороший слух, и они были даже рады, что у них есть возможность заняться привычным делом.

Одноглазый указал на черный ящик.

Сердце Надира дернулось и заныло.

– Что делать с этим? – спросил шахиншах.

– Это важная улика, захватите с собой.