Утром, едва успев позавтракать все тем же кислым молоком и сухим чуреком, Насреддин и Надир отправились к падишахскому дворцу. Народ стал собираться у шахматной арены с самого рассвета, чтобы занять удобные для обозрения места. В углублении дворцовых ворот обосновался верховный распорядитель турнира, он сидел в тени, образованной каменным навесом, на высоком постаменте, покрытом красной тканью, по краям от него стояли два мастера игры, отвечающие за порядок на шахматном поле. Чуть дальше, сурово расставив ноги в черных сапогах, стояли гвардейцы шаха, обязанные следить за порядком среди присутствующих. Они же приглядывали за большим черным ящиком, в нем должны были храниться взносы участников турнира.

Условия были такие. Проигравший, естественно, расставался со своими монетами. Половина их шла победителю, половина шаху, чьей милостью устраивался турнир.

Победитель получал титул Великого мастера Великой игры, и занимал место в свите Его Величества.

Простые и честные правила.

В толпе зрителей был проделан проход, по которому участники могли подойти к каменной доске и предъявить свой взнос. Казалось бы, все просто. Однако, были тут и свои тонкости. Проход этот начинался в мечети Святого Мансура, где мулла, естественно, запускал свою руку в мешок претендента. Он брал немного – один золотой, но отказаться было неудобно, ибо, как гласила мудрость, есть сильный игрок, есть очень сильный игрок, есть самый лучший игрок, есть тот, кто придумал игру в шахматы, и есть тот, кто придумал самого придумавшего.

Надир безропотно отдал денарий и покосился на хромого старика, тоже обираемого служкой муллы. Это и есть соперник. В мечети было полутемно и хватало людей, и, похоже, все они были шахматистами.

Заплатившим предлагалось место на коврике у стены.

К Надиру, сообщившему, что он всего лишь сопровождающий, подошел один из писцов с вопросом: как выкликать участника турнира.

– Я Саид из Дамаска, – сказал Насреддин.

– Вон он, франк, – оживился Надир.

Иноземец сидел у дверей мечети на складном стуле, ему не полагалось находиться внутри. И все же он обитал в тени, поскольку пара слуг держала над ним распяленное на палках полотнище, предназначенное для защиты от солнца.

– Сразу видно – иностранец, – сказал Насреддин.

Появился еще один ожидавшийся иностранный гость. Невысокий, сухой, с лысой головой китаец. Тоже в сопровождении помощников. Они не только принесли с собой кресло, но и одну совершенно невиданную в Исфахане вещь – маленькую плоскую дощечку с маленькими втыкавшимися в дощечку фигурками.

– Ну, надо полагать, индус явится на слоне, – усмехнулся Ходжа.

Китаец тоже устроился перед входом в мечеть и весь углубился в разбираемую партию.

Франк встал, прошелся туда-сюда, на очень худых ногах, пару раз присел. Надо понимать, разминка.

Индус явился не на слоне, но все равно с невероятной пышностью, в переносной карете, поддерживаемой четверкой полуголых слуг. Он сошел со своей кареты, попирая землю изящными туфлями с загнутыми носами, и огляделся вокруг, при этом никого в упор не видя.

Игроки из мусульман дивились на иноземцев и немного робели внутренне, особенно когда индус коснулся двумя пальцами своего золоченого головного убора, и слуги мгновенно разложили перед ним складную доску с фигурками, сделанными из полудрагоценных камней.

От ворот шахского дворца раздался гром труб, возвестивший, что правитель соизволил явиться.

Стало быть, надо проследовать к воротам и представиться. Там же предстояло расстаться с игровым взносом, передав его черному ящику. Отступать было некуда.

Надир развязал кошелек и отдал двадцать денариев Насреддину.

– Если ты убежишь, тебя сразу же поймают.

Ходжа не стал его слушать. Ему нравилась обстановка. На чем была основана его уверенность в том, что он победит? Он был лучшим учеником храмовой школы ордена великих черных суфиев, разве мало? Он обладал такими секретами игры, которые не могли быть известны не только простолюдинам, но и знатным одиночкам.

По проходу от мечети Святого Мансура до ворот, откуда изволил явиться сам эмир Ала ад-Даул, было всего шагов тридцать. По правой и левой стороне – плотная стена из зрителей, что-то выкрикивавших и махавших руками.

Индус вышагивал первым, видимо уверенный, что именно его участие придает турниру подлинно великое значение.

Китаец семенил рядом с высоченным, одетым в странную одежду франком, продолжавшим что-то шептать – то ли молиться, то шептать заклинание.

Справа от Ходжи Насреддина, которому ради того, чтобы он пристойно выглядел перед эмиром, Надир выделил свой лучший парадный халат, шагал невысокого размера человечишко, в халате драном, прожженном в нескольких местах, в стоптанных чувяках и с потухшим взглядом.

Этот-то чего здесь.

Насреддин вспомнил, как писец просил его показать его деньги в мечети.

Эмир сидел на самой вершине сооружения в выемке дворцовых ворот. Это был грузный, одутловатый человек в очень богатом облачении. Естественно, над ним развевались опахала, а за спиной стояли полуголые богатыри с обнаженными мечами.

Распорядитель турнира, одноглазый худой Аслан уль Ислам, кстати, один из друзей Ибн Сины, когда тот был силен при дворе эмира и не был поражен болезнью, и между прочим, сам неплохой шахматист, обратил свой взор к властителю. Тот покачался на подушках, устаиваясь поудобнее, и махнул рукой.

Аслан уль Ислам осветил улыбкой свое кривое лицо и обратился с речью к участникам турнира. Оказывается, им, великолепным адептам самой умной игры, предстоит сразиться в честь эмира Исфахана и доказать всему миру, что Исфахан есть средоточие великой культуры и невероятной щедрости правителя, да хранит его Аллах и не обойдет своими заботами.

– Поэтому расставьте фигуры.

Тут же явились служки и заняли часть черных и белых клеток метровыми примерно участницами предстоящей партии.