Очередной отдых был устроен на перевале, ибо здесь было прохладно, и уже в свете пробуждающегося дня багдадский караван вступил в Телнайскую долину. Страна персиков и гранатов. Верблюды довольно ступали мягкими своими лапами, овеваемые запахами созревающих плодов. Насреддин, как всегда, ехал чуть в стороне от каравана и обменивался мнениями со своим ишаком. Симург внимательно слушал и иногда дергал головой. Ходже этого было достаточно, чтобы вообразить себя беседующим с умным зверем. Плыли мимо небогатые кишлаки, что было удивительно при таком вопиющем богатстве насаждений. Радость от этих плодов получал кто-то другой, а не те, кто трудился в этих садах.

– Да, Симург, так устроен мир людей, ты, наверно, и сам уже обратил на это внимание. Одному все, другому ничего. И хорошо бы, чтобы все распределялось так по какому-нибудь жребию или с помощью всеобщей лотереи. Нет, действует совсем другой закон, гораздо более несправедливый. Тому, кто работает, – ничего, а тому, кто просто обладает правом на владение, – все.

Симург мелко стучал копытами по камням.

– Мое вмешательство ничего не решает. Я лишь иногда могу одернуть зарвавшегося судью или окоротить слишком жадного купца. Но судей и купцов в мире множество, а я под небом Аллаха один.

Ишак остановился, пропуская пару особенно тяжело груженных верблюдов.

– Но великая мудрость гласит: там, где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть. Я не могу переменить мир, и должен убедить себя, что не должен этого хотеть. Надо жить так, чтобы не зависеть от несправедливостей мира всецело. Надо освободиться от пут этой жизни, ни к чему не привязываться слишком, ничего не желать очень уж, не ждать от будущего больше, чем получаешь обычно. И знаешь, мне это удавалось, как правило. Как ручейник скользит по глади воды, так и я скользил по глади жизни, видя все ее мерзости, но ничему не отдаваясь вполне своим сердцем.

Симург вдруг довольно отчетливо храпнул и подбросил седока.

– Ты спрашиваешь, что изменилось? Ты справедливо спрашиваешь, появился один фактор, который рушит всю мою старинную, выверенную за десятилетия систему.

Ишак коротко заржал.

– Правильно, Гульджан! Я завишу от необходимости найти ее. И я счастлив, что завишу. Я грущу оттого, что не вижу ее уже несколько месяцев, и в глубине сердца рад, что грущу. Это меня радует, но и пугает. Не утрачиваю ли я свою способность оставаться всегда над событием, что позволяло мне с легкостью выкручиваться из всяких узилищ и сбегать от палачей. Жизнь вдруг стала угловатой, и я то и дело набиваю себе шишки. Ты спрашиваешь, что я имею в виду?

Мимо пронеслась четверка всадников, размахивая плетками.

– Я расскажу тебе. Помнишь, как я неаккуратно отобрал мешки с пшеницей у старого моего друга, дамасского купца? Просто пользуясь грубой силой. Да, один раз мы на кормили голодных, и это хорошо, но как неловко я это сделал, без блеска, в том смысле, что я должен был отобрать у начальника каравана зерно так, чтобы он остался мне благодарен. Вспомни, как бывало раньше.

Симург вздохнул, он явно что-то вспоминал.

– Поэтому он и донес на меня стражникам, и меня спасло только то, что я по приметам не совпал с описанием багдадского раиса. Это не дело. А то, как я по-детски попался в ловушку халифа? Это уж вообще позор. Надо же было раскинуть мозгами, прежде чем тащиться во дворец. Можно же было прокрастся или под видом врача, или под видом фокусника, да и вообще мало ли разных личин. Я решил действовать так, как уже действовал, но нет дорог, которые были бы удобны при вторичном использовании.

Четверка всадников скакала обратно. Кажется, приближался очередной город, и охранники сигнализировали погонщикам – подтянуться.

– Я изменился, Симург, и еще не решил, нравится мне это или нет.

Ишак опять коротко заржал.

– Да, да, вся причина в ней, в Гульджан.

Когда полуобобранные караванщики более-менее устроились на ночлег в единственном приличном караван-сарае этого небольшого города, Ходжа Насреддин, которому не спалось, отправился по главной торговой улице на базар, где в этот поздний час еще кипела жизнь. Улица была между тем уже почти пуста.

«Как грустна по вечерам наша земля», – ехал Ходжа и предавался лирическим размышлениям, как вдруг в зарослях репейника возле дувала он заметил нечто яркое.

Лежащий посреди улицы человек.

Да не просто человек, а состоятельный человек, в дорогом, расшитом золотом халате, и еще более драгоценном тюрбане из индийской кисеи. Вот просто так лежит то ли раненый, то ли… нет, пьяный. Как нехорошо для правоверного оказаться в таком положении. Ходжа остановил ишака рядом с ним. Следом за Насреддином шел бедно одетый горожанин. Он, только завидев лежащего, перешел на другую сторону улицы.

– Чего ты боишься? – Спросил его Насреддин.

– Это же городской судья, – отвечал тот.

– Постой!

– Нет уж, я не желаю с ним связываться.

Да, сказал Ходжа Симургу, не зря у нас говорят, что правосудие у нас неподкупное, вот попробуй его сейчас подкупить, как ни старайся, а взятку всучить не сумеешь.

Появился второй прохожий. Он поступил как первый. Тоже узнал судью, и тоже бросился бежать.

Сам я его раздевать не стану, подумают, что я грабитель. Ну, найдется среди горожан хотя бы один смелый человек?

Нашелся.

Это был один из недавних клиентов судьи, лишившийся участка своей семьи по воле главного городского судьи. Он согласился «ограбить» пьяного.

Насреддин подучил его.

– Ты надень его одежду поверх своей. Тюбетейку свою выброси. И смело завтра выходи на базар.

– Но пьяный проспится, и пошлет стражников искать похитителя одежды.

– А ты сам явись в суд и объяви, что вчера нашел на торговой улице пьяницу, спавшего в репейниках, и теперь просишь, чтобы судья нашел владельца одежды и вернул ее ему.

Горожанин понял замысел Ходжи, и даже засмеялся от удовольствия. Ему очень хотелось рассчитаться с судьей.

Удовлетворенные друг другом, они разошлись.

Наутро, когда еще караван не тронулся в путь, Насреддин поехал на базар за свежими лепешками. Базар бурлил. Насреддин услышал знакомые слова «судья», «тюрбан», и подошел ближе к говорившим. И выяснил, что буквально несколько минут назад на этом самом месте стражники схватили какого-то недотепу, который щеголял в одежде обворованного судьи. Стражники переломали ему ребра и потащили в суд.

– Надо же, какой дурак, ну украл красивый тюрбан, так спрячь его и тайком продай, так нет же, он решил пощеголять в нем прилюдно. Интересно лишь одно, сам он такое придумал, или кто-то ему посоветовал.

Насреддин купил лепешек и поехал обратно в караван-сарай в сильнейшем недоумении.

– Что творится, Симург? Ведь четыре года назад в Балхе все прошло как по-писаному, почему же здесь заковыка?