Следующая картина была как раз отлично освещена. Свет проникал сквозь огромный плафон в потолке и высокие от пола до крыши окна, застекленные разноцветными стеклами.

Повелитель полумира ел халву маленькими кусочками, макая их в чашку с розовым вареньем, это был его любимый рецепт, и когда он требовал себе подать именно халву и розовое варенье, все во дворце знали, что у повелителя отменное настроение и можно к нему приближаться, не опасаясь внезапной несправедливой расправы.

Насреддин стоял, удерживаемый двумя дюжими стражниками, с синяком под глазом, в порванном халате и с угрюмым выражением лица. По контрасту с ним Гарун аль Рашид выглядел великолепно, весь в белом, подпоясанный широким золотым поясом, на котором висел маленький меч с огромными рубинами в рукояти.

Повелитель говорил. Красивый баритон негромким звучанием наполнял залу, немного соперничая своим тоном с маленьким фонтаном, бившим в углу.

В небольшом зале летнего отдохновения было довольно много народу. Помахивали опахала, за спиной повелителя стоял в полуприсесте «наимудрейший». Чалма на его голове тряслась, он старался не упустить ни слова из речи халифа. Собственно, в умении истолковывать и перетолковывать речь главы мусульманского мира и состояла его роль при дворе. Но Гарун аль Рашид в своей сорокалетней непредсказуемости всегда оставлял своего главного придворного мыслителя на голодном пайке. Так что старик, далеко отодвинутый от трона, и пребывающий на периферии властного дискурса, будучи иногда призываем для совета, начинал свою речь всякий раз в опасении, что ему не удастся завершить ее благополучно, с головой на плечах.

На этот раз халиф призвал какого-то мужика с базара и ведет с ним беседу как с равным, или, по крайней мере, достойным внимания человеком.

Гарун аль Рашид не дал «наимудрейшему» обжиться в ситуации, а просто выслал всех, даже носильщиков опахал, прочь из залы летнего отдохновения.

Какие у него могут быть тайны с мужиком?!

Когда все ушли, кроме, конечно, тех, кто держал Насреддина, халиф, удовлетворенно хрюкнув, бросил в рот последний кусочек халвы из драгоценной пиалы.

– Вот видишь, как обернулось дело.

– Вижу.

– Ты нагло говорил, что я не властен в своем собственном дворце.

– Я ошибался.

Гарун аль Рашид возбужденно потер руки.

– И ты проник в мой гарем, чтобы показать, что даже он не находится в полной моей власти.

– Но заметь, повелитель, я не коснулся ничего такого, что было бы тебе дорого.

Гарун аль Рашид поморщился.

– Меня не интересуют эти твои суфийские хитрости. Ты позволил себе разглядывать мою жену без моего разрешения, и что мне до того, что ты не собирался воспользоваться ее слабостью. Молчишь?

– Молчу.

– Боишься?

– Нет.

– Да, я знаю, что вы там у себя учитесь презирать смерть. И другого ответа я не ждал.

– Твоя власть.

– Это ты правильно заметил. Но убить тебя – слишком маленькое неудобство для такого человека, как ты.

– Как скажешь.

– У меня в руках нет ничего из того, что для тебя было бы дорого.

– Пожалуй.

– У меня нет в руках твоего друга, ибо у тебя нет друзей, или они мне неизвестны.

Насреддин кивнул.

– У меня нет в руках твоего богатства, потому что ты презираешь богатство.

Насреддин кивнул.

– Твои учителя вне моей досягаемости, да и смерть этой старой крысы из подземной пещеры тоже вряд ли тебя расстроит, это будет только этап в каком-то круговращении лиц и понятий.

Насреддин шмыгнул носом. Гарун аль Рашид имел в виду наимудрейшего.

Гарун аль Рашид вдруг рассмеялся.

– У меня нет сведений о той девчонке, что ты навещал в гареме. Любишь ли ты ее, не знаю, да и кроме того, она тоже, а жаль, вне моей досягаемости.

Ходжа закрыл глаза и сильно выдохнул, что не укрылось от глаз халифа.

– Не сомневайся, я, когда доберусь до нее, сдеру с нее кожу. Твои усилия в ее пользу не принесут ей счастья.

– Как знать.

– Не дерзи мне. Я халиф, а ты кусок кала под копытами моего коня.

Насреддин устало кивнул, показывая, что он совсем не склонен препираться.

Гарун аль Рашид взял в руки пустую пиалу из-под халвы, нашел на ее донышке несколько крупинок лакомства, выскреб их длинными тонкими пальцами.

– Хочешь знать, что я против тебя придумал?

– Очень хочу.

– Я тебе скажу. Аллах надоумил меня.

– Аллах велик.

– Игра в правоверного мусульманина тебе не поможет. Эй, там, – обернулся он к запертым резным дверям, – пусть все войдут!

Осторожно, отдавая должное необычности момента, члены верховного дивана, визирь за визирем, сверкая дорогими халатами и разноцветными чалмами, вошли внутрь, и после приглашения халифа тихонько сели на разбросанные полукругом подушки.

– В этот благословенный час послеполуденного намаза хочу вам представить, верные слуги мои, очень интересного человека.

Разноцветные чалмы и седые бороды клиньями заволновались, стали поворачиваться друг к другу. Что, мол, все это значит.

– Кто это, по-вашему?

Мудрецы дивана молчали.

– Наимудрейший.

Старичок кряхтя встал и, теряя сознание от собственной смелости, брякнул:

– По зрелом размышлении и, если исходить из его внешности, это базарный вор, о величайший.

– Великий визирь.

– Если наимудрейший не прав, тогда это… водонос.

– Ладно, ну вас. Аллах просветил только мою голову, но не ваши.

– Как скажешь, величайший.

– Это Ходжа Насреддин!

После короткого шока некоторые отшатнулись, другие, более смелые, схватились за висевшие на поясе кинжалы. Халиф, поморщившись, успокоил их: ничего этого не надо.

Диван кипел, мудрецы и воины обменивались удивленными воскликновениями и закрывали глаза, отказываясь верить в сказанное. Трещали кости четок в пальцах.

– Пойман на месте преступления, при попытке проникнуть в наш гарем.

Некоторые из членов дивана потеряли сознание, и первым – «наимудрейший».

Великий визирь, прокашлявшись, робко заметил:

– Почему же он тогда не казнен?

– Вот для этого я и созвал вас, советчики мои, кто предложит подходящий способ казни.

Собравшиеся молчали. Нет, каждый из них имел на примете не меньше десятка надежных способов удаления жизни из человеческого тела, но слишком ответственно оказаться в положении человека, чей способ казни будет принят. Вдруг этот лукавейший Ходжа, как уже случалось, по слухам, много раз, останется в живых. Это рассердит повелителя полумира.

Первым решился верховный мераб. Он высказался за введение во внутренности наглого преступника такого количества воды, что внутренности эти разорвутся и…

Гарун аль Рашид обратился к главному конюшему.

Тот предложил раздирание лошадьми на площади при большом стечении народа, это еще будет мало.

Верховный пчеловод предложил бросить Ходжу в улей к голодным мазандеранским пчелам.

Были еще предложения связать Ходжу с чумным больным крепким канатом и ждать, пока Ходжа не заразится. Это ожидание для наглого насмешника будет весьма неприятным.

Начальник стражи Мади предложил прямо здесь снести голову с плеч Насреддину и бросить на зороастрийскую башню, чтобы дикие птицы и звери пожрали его остатки.

– Советники из вас… – Гарун аль Рашид в задумчивости стал оглаживать свою черную, роскошную бороду.

– Я решил его отпустить.

Никто не понял, стали переспрашивать, наклоняться друг к другу.

– Решил отпустить и распустить слухи по городу, что Ходжа Насреддин пошел на службу халифу.

Заскорузлые мозги сановников очень долго переваривали это известие.

Насреддин почувствовал какой-то холодок, пробежавший по спине.

– В конце концов, он и пальцем не коснулся ни одной из наших жен, зачем же ему рвать внутренности. Своих невольно неверных жен я уже наказал изгнанием, моя честь соблюдена. Так пусть идет.

В глазах у самых умных сановников появился свет понимания. Они понимали, халиф бьет Насреддина его собственным оружием. Правда, вода или пчелы были бы надежнее, да или хоть меч Мади, но халиф есть халиф, хочет казнит, хочет прославляет.

– Иди, – сказал Гарун аль Рашид, – когда твое имя станут смешивать с отбросами в чайханах и на базарах, ты и сам поймешь, что я победил.