– Гульджан?

Все это произошло на глазах не только Насреддина, но и Ганевина де ла Круа, тоже вскочившего с места, а также трех-четырех слуг с обнаженными ножами, прибежавших на помощь своему господину. Горгий сидел в тылу этой неожиданной группы свидетелей и держал в руках поднятую чашу, словно не зная, что с нею делать.

В течение секунд случилось понимание того, кто в чем обманут. Ганенвин кинулся вслед за «девушкой», которая пыталась прикрыть остатками шаровар свою волосатую ногу. Насреддин задумчиво вернулся к Горгию, кажется, единственному, кто был не очень расстроен случившимся.

Впрочем, по зрелом размышлении, Насреддин решил, что они тоже с хозяином удачно вывернулись из ситуации. Что бы предпринял де ла Круа в их отношении за то, что они вторглись в интимную сферу его мечтаний, так решительно и нагло вторглись. В лучшем случае, приказал бы спустить с лестницы. А она тут была весьма высокая. Что бы он сделал в худшем случае, не хотелось даже и думать.

Насреддин и Горгий хотели было незаметно удалиться, но поняли, что их не выпускают, брави Ганевина хмуро стояли в дверях.

Наконец переполох унялся.

Перед поэтом и его гостями сидел маленький, тщедушный человечек с набитой мордой и кровоподтеком на щеке, в остатках прежнего гардероба, и смотрел затравленно исподлобья.

Хозяин дома сел рядом со своими гостями, кажется, особого зла он на них не держал. Все же своим визитом они вскрыли дурацкую ситуацию, в которой он находился последний месяц.

Жулик, носивший странное имя Осмос, рассказал свою историю. Оказывается, он был казначеем у правителя одного небольшого острова в дне пути на север. Проворовался, из-за любовницы пострадал, и решил бежать, воспользовавшись ее одеждой.

Попал на галантного кавалера Ганевина де ла Круа и застрял в плену, где изображал полное незнание франкского языка, да и всех других языков. Отвечал на обращаемые к нему фразы неясным писком. Мусульманская гаремная одежда давала ему возможность скрываться от тех, кто хотел бы его найти. Но нежно и духовно влюбленный в свой надуманный образ Ганевин все же держал даму своего поэтического сердца под серьезной охраной, из-под которой ему было никак невозможно бежать.

Горгий и Ганевин поднимали чашу за чашей в ознаменование избавления рыцаря де ла Круа из ловушки очень глупой ситуации, а Насреддин проваливался в пропасть отчаяния все глубже.

Где теперь ему искать Гульджан!

Он представил себе громадный, окружающий его морями, песками, горами великий Восток, себя, маленького, и даже без любимого верного ишака, и в груди у него завозилась буря.

Что теперь делать?!

Только под вечер рыцарь отпустил их с Горгием из своего поэтического каземата. Выделил двух провожатых. Насреддин поддерживал своего выпившего друга. Сзади шли молчаливые охранники. Вниз под гору идти было легче, чем в гору, но все равно движение осуществлялось нога за ногу. Ходжа размышлял о своих печальных перспективах и какое-то время не обращал внимания на сопровождающих, а когда дошло до дела, едва не пропустил подлое нападение.

Оказывается, вооруженные длинными критскими (а как их иначе назвать) ножами брави одновременно кинулись на сопровождаемых гостей своего хозяина, судя по всему, получив приказ об этом.

Для чего это понадобилось доблестному рыцарю де ла Круа, ясно. Он боялся, что сумасшедшая история про его длительную поэтическую влюбленность в беглого казнокрада, скрывающегося под мусульманским никабом, станет достоянием всего Средиземноморья. Он мог взять с них слово молчать. Но кто в наше время верит данному слову.

Значит – смерть!

Длинный критский нож вошел Горгию в бок, и у него запузырилась кровь на губах. Луна, как будто специально к этому моменту вышедшая из-за кокетливой тучки, облила картину убийства мертвенным своим серебром. Уворачиваясь от второго, ничуть не менее длинного ножа, Насреддин был вынужден бросить тело умирающего хозяина и друга на каменистую тропу. Охранник рыцаря пролетел, промахнувшись и матерясь не по-франкски.

Второй вынул свой окровавленный нож из бока Горгия и облизнул его, что в лунном освещении выглядело как сценка из старинного бестиария.

Что за дьяволы живут на этом проклятом острове, только и успел подумать Ходжа, становясь в привычную боевую стойку суфийского дервиша. Не только сложные разговоры и туманные поступки являются оружием постижения истины. Кое-что можно сделать руками. Двигаясь несколько боком, Насреддин ударил большим пальцем босой ноги промахнувшемуся брави под коленку, и тот, застонав, осел. Убийца Горгия, краем глаза увидев, что произошло, страшно и грязно сплюнув, в полуприседе, раздвинув руки, двинулся к Насреддину. Тот, совершив почти неуловимый пируэт, большим пальцем второй своей босой же ноги чиркнул ему по горлу, чего хватило, чтобы выбить кадык и вывести его из равновесия. Он грохнулся на дорогу, разбрасывая и так уже раздвинутые руки.

Первый брави опять уже был «на коне», чуть припадая на ударенную ногу, он попытался все же напасть, хотя уже и не столь уверенно, на этого странного араба.

Насреддин дернулся в его сторону, отчего воин обернулся и захромал вверх по тропе. Но Ходжа не мог дать ему уйти, схватил увесистый камень и поразил негодяя в спину.

Горгию было уже не помочь. Жизнь вышла из него. Ждать появления новых слуг сеньора де ла Круа не имело ни малейшего смысла. Насреддин закрыл Горгию глаза и канул в ночи.