Невольничий рынок Родоса славился своими рабами и своими ценами на рабов. Со всех берегов, омываемых Эгейским морем, плыли сюда те, кто нуждался в пополнении запасов слуг или рабочей силы на полях. Но купить здесь можно было не только пахаря или ремесленника, на этом рынке, пополнявшемся регулярно, можно было отыскать и прекрасного врача, и великолепного повара. Правда, за совсем другие деньги. Смена хозяина здесь происходила в результате унизительной процедуры, да и в общем с невольниками особо не церемонились.

В частности, спутников Насреддина загнали в низенький душный сарай недалеко от пристани, и так уже переполненный народом, так что тут невозможно было отыскать и глотка свежего воздуха. О воде нечего было и думать. Охранники звякнули тяжелыми огромными замками, запирая ворота, и наступила темнота, в которой не потерял бы присутствие духа только такой человек, как Ходжа Насреддин. Он сел на корточки, прижавшись к сырой, нечистой стене, и уставился в тусклое узенькое окно где-то под потолком. Амбар этот рабский тихо гудел, раздавались отдельные всхлипы, чиханье, кто-то плакал, стонал от боли, жаловался на судьбу.

Насреддин ни на кого не обращал внимания, использовал свой опыт, приобретенный за годы подготовки в подземном городе. Представлял себе оливковую рощу на берегу широкого мелкого каменистого потока. Дом на той стороне этой реки. Потом закрыл глаза и тихо уснул, овеваемый прохладным ветерком, хотя вокруг стояла дикая, вонючая духота.

Невольничьи рынки начинали работать рано. Едва проклюнулся первый малиновый луч на востоке, загремели тяжелые запоры, раздались хриплые, неприветливые голоса стражников. Защелкали бичи.

Насреддин вышел.

Было еще прохладно, почти так же приятно, как и в его сне. Но стражники быстро нарушили эту иллюзию. Распихали пленников по трем колоннам и погнали, нанося удары древками копий по спине.

Через полчаса Насреддин оказался на невысоком подиуме посреди торговой площади в небольшом городе. Вокруг стояли, лениво зевая, покупатели. Они обменивались мнениями относительно сравнительных характеристик рабов разных национальностей.

Негры были незаменимы на сельхозработах.

Армяне считались непревзойденными каменщиками.

Персы были лучшие массажисты.

Сельджуки и горцы славились как охранники.

Греки были лучшие учителя и врачеватели.

Насреддин внимательно смотрел за теми, кто явился за покупками на эту отвратную площадь. Он не мог бы точно сказать, какого именно он ищет себе хозяина, но чувствовал – как только увидит, то сразу поймет – это он. Казалось бы, что за блажь. Он был пленником, и право выбирать было не у него, а как раз наоборот, у покупателя.

Торговцы разбирали рабов по какому-то не вполне понятному ранжиру, кто-то был в представлении надсмотрщиков важнее, кто-то не заслуживал внимания. Вместо многих богатеев явились слуги на торжище. Было несколько женщин, византийские матроны тоже присматривались к человеческому товару. Не дай бог было оказаться во власти этих жадных, властных баб.

Негров раскупили в первую очередь. Ощупывали мышцы на руках и ногах, заставляли открывать рот и показывать зубы.

Низкорослые ливийцы почему-то начали возмущаться процедурой торговли, демонстрируя особое вольнолюбие, но люди с копьями живо прекратили это брожение. Удар древком сзади по икроножной мышце, и человек падает как подкошенный. Ливийцы были самым неходовым товаром.

Греков брали в основном купцы и менялы, очень ценилась грамотность, умение вести письменные дела. Рядом с Насреддином стоял владелец корабля, на котором Ходжа и все остальные плыли еще вчера вечером. Он аж подпрыгивал, когда на подиум поднялся ромей в дорогой тоге. Явно вольноотпущенник, деловой представитель своего высокопоставленного хозяина. Насреддин мог бы сыграть в грамотея и заинтересовать человека в тоге, но наоборот, состроил рожу и склеил левый глаз, всячески изображая дурачка. Владельца корабля ромей купил за восемь дирхамов – ничтожная цена. Насреддин вздохнул с облегчением. Из организованного дома, к которому принадлежал ромей, не сбежишь, можно застрять на годы в рабстве. А самое главное, отвезут на другой край Средиземного моря, откуда и по гроб жизни не выбраться. Стало быть, нужен местный житель, который дальше, чем до своего дома, не уведет. По ряду специальных примет определял Насреддин, приехал ли купец издалека, или, может быть, живет где-то поблизости на острове Родосе.

День уже перевалил через середину.

Некоторые из пленников просто падали под солнечными ударами, лишенные возможности попить.

Насреддину тоже было тяжело. Но он дождался своего покупателя.

Невысокий, пышущий винным перегаром, в растрепанной грязноватой тунике, он притащился на рыночную площадь в основном за развлечением, ну и, может быть, если удастся, потратить пять дирхамов на подходящего работника. Он только что похоронил одного из своих старых слуг и искал ему замену.

Тут было главное не ошибиться и сразу, как только похмельный покупатель окажется рядом, произнести необходимые слова.

Вот он рядом.

– А Гиппократ советовал разбавлять вино водой, почему же ты этого не делаешь, господин?

Сбитый с толку неожиданным тихим вопросом, прозвучавшим из толпы пленников, родосец остановился.

– Ты пил кипрское вино, а оно особенно нуждается в правильном обращении.

Насреддин немного рисковал, но на Родосе и в самом деле кипрское было в ходу из-за дешевизны и сладости, и поэтому рисковал он не сильно. К тому же выпивший накануне очень много вполне мог и не упомнить, а пил ли он, действительно, кипрское среди прочих.

К тому же говорил Насреддин на хорошем греческом, что, правда, не очень сходилось с его простонародным обликом, но тут уж выбирать не приходилось.

Похмельный покупатель обернулся к охранникам, те подошли. Они уже давно решили, что Насреддин особой ценности не представляет, и не расположены были долго торговаться.

Насреддин скорчил уморительную рожу, одним глазом он как бы подмигивал покупателю, другим глазом изображал идиота для охранников.

– Шесть дирхамов.

– У меня всего пять.

Охранники посовещались. Насреддин стоял со все так же распяленной рожей.

– Забирай.

Они отстегнули кандалы Насреддина от общей цепи и дали цепочку в руки покупателя.

Он достал из пояса тщательно припрятанные монеты.

Расчет Насреддина оправдался, ему достался лучший из возможных хозяев. Имя он носил звучное – Горгий. Зачем ему понадобился раб, Ходжа понял не сразу. Жил рабовладелец в маленьком домике, сложенном из камня, которым был богат Родос, включавшем в себя всего две комнаты. Спальню и отделение для всего остального. Кухня располагалась во дворе, как и у многих в этой южной стране. Ничего похожего на сад не имелось, только в углу маленького дворика колодезная яма со стоящим на краю ведром.

Насреддин недоумевал – зачем этот человек потратился на раба, причем отдал явно последние деньги, на которые можно было бы прожить несколько дней, а то и неделю, при здешней дешевизне.

Но быстро понял – ему нужен был собутыльник, являющийся одновременно собеседником. У Горгия был такой, но скончался несколько дней назад. На глазах рабовладельца появились слезы, когда он говорил о своем друге-рабе Лисимахе.

От чего он умер?

Горгий только махнул рукой.

Насреддин собирался было поспать, потому что в сарае при рабском рынке отнюдь не выспался, но оказалось, что у хозяина другие планы. Он притащил две огромные корзины, одну взял себе, другую торжественно вручил Ходже. Именно с нею ходил на рынок старина Лисимах.

– Так мы идем на рынок?

Они вышли на улицу, причем Горгий и не подумал запирать свое жилище, любой мог войти к нему в его отсутствие. Впрочем, воровать там было нечего.

Насреддин уже начал потихоньку догадываться, к кому он попал в лапы, но пока не спешил с выводами.

Хозяин и раб двинулись вверх по улице к центру города, обогнули невольничий рынок и вошли на базар. Он был не слишком велик, потому что обслуживал только жителей городка, но отличался отменным изобилием. Вот тебе рыбный ряд, вот овощной, вот мелочной… А тут то, ради чего они с Горгием, собственно, и явились. Винные кувшины в изобилии.

Интересно только было, как рабовладелец собирается все это купить, ведь у него нету ни монетки.

Первая остановка у зеленщика. Они поприветствовали друг друга. Вспомнили Лисимаха. А это кто?

– Саид, будем надеяться, станет хорошей заменой старому другу.

А дальше разговор соскользнул на неожиданную дорожку. Мясник только казался мясником, на самом деле его серьезно волновали некоторые моменты, связанные с бессмертием души, и похмельный, но уже твердо мыслящий Горгий помогал ему в поисках интересовавшего его смысла.

Понятно, кто это, Насреддин только никак не мог вспомнить нужного слова: говорун, демагог…

Наставленный на путь истинный мясник отвалил в корзину Насреддина седло барашка и еще несколько кусков для шашлыка.

Двинулись дальше.

Зеленщика больше всего интересовал вопрос о соотношении правды и истины. Горгий очень остроумно интерпретировал этот вопрос, указывая, что эти смыслы весьма близки между собой, но не совпадают вовсе. Истина как бы четче правды.

Труднее всего пришлось, конечно же, у виночерпия. Тот очень озаботился божественным предопределением и возможностью человека повлиять на полноту его воплощения.

Заплатил Афанасий хорошо: два кувшина хиосского и большой кувшин уже фигурировавшего сегодня кипрского.

Только когда они, уже серьезно груженые, выходили с базара, Насреддин вспомнил нужное слово – «софисты»!

Да-а, угораздило же тебя, Насреддин!

Общеизвестно, что все греки – философы, но чтобы до такой степени…

Прежний план побега пришлось отставлять в сторону. Можно, конечно, напоить Горгия до беспамятства, но в его доме не сыскать ни единой тетрадрахмы, так что приходилось выдумывать что-то новенькое.

А в этот вечер они великолепно поужинали и поговорили. Насреддин приготовил мясо. Вино было великолепное. Звезды как фасолины, только где же Гульджан, где этот Крит, и как туда попасть.

Наутро Горгий проснулся в своем обычном состоянии. Но Насреддин был уже наготове. Он встал среди ночи, поставил вариться на огонь, поддерживаемый в печи, где лежали три узловатые карагачевые деревяги, пару свиных ног, и к утру произвел то, что хотел: целебное похмельное пойло – хаш! Он подсмотрел его во время караванных путешествий в Армению. Сам он, как и положено правоверному, к свинине не прикасался, но знал, что хаш, правильно посоленный, сдобренный лавровишневым листом, вместе с ограниченным количеством спиртного произведет целебное действие.

Горгий выпил пиалу напитка и стакан вина, нет, в обратном порядке, стакан вина и пиалу хаша. Ему полегчало, но поклонником этого средства он не стал. Сказал, что считает полезным помучиться с похмелья, что оттачивает его специфический софистический ум. А кроме того, эти муки сохраняют в мире равновесие добра и зла. Плохо, когда удовольствие получается без расплаты.

Да он не софист, а подлинный философ, решил Насреддин.

Тем не менее, тот факт, что его хозяин пьет на таких возвышенных принципах, никак не решало проблему Крита.

Нужна была лодка.

Лодка хорошая.

Она стоила денег.

Непонятно, как их заработать.

Решение пришло само собой. Однажды Горгий так перебрал накануне, что был не в силах дойти до базара. И Насреддин отправился с корзинами на базар сам. Но чтобы не подвергать авторитет хозяина удару со стороны его же раба, он пошел на дальний базар, шумевший в соседней гавани. И там начал применять свой обычный метод – рассказывать истории из своей жизни.

Успех превзошел все ожидания. Корзины наполнились, а историй оставалось еще куча. И тогда Насреддин попросил своих торгующих слушателей платить ему не провизией, а звонкой монетой.

Заплатили.

Причем, чтобы не смущать торговцев незнакомыми мусульманскими именами, он вел все истории как бы от имени Горгия, делая ему тем самым дополнительную рекламу.

Вернувшись в дом своего хозяина с полными корзинами и полным карманом драхм, Насреддин раскинул мозгами. А ведь это прекрасный способ выкупиться из рабства! Судя по тому, сколько за него заплатили, ему хватит и недели, чтобы заработать себе на свободу.

Как-то раз к дому Горгия подошла толпа родосцев, о чем-то споривших и возбужденно махавших руками. Горгий спросил их, о чем они спорят.

– Мы не можем прийти к единому мнению о том, что более полезно – солнце или луна. Вы, уважаемый, известны во всей округе как мудрец, который знает ответы на любой вопрос. Вот мы и пришли к вам за помощью.

– О, тут все просто, – ни секунды не колеблясь, ответил им Горгий, – солнце освещает мир днем, когда вокруг и так светло. А луна светит ночью, когда вокруг темно. Поэтому она гораздо полезнее солнца.

Родосцы известны тем, что очень любят посмеяться, впрочем, как и багдадцы, каирцы, исфаханцы. Их благодарность к тому, кто развеселит их доброй, поучительной историей, не знает границ.

Горгию понравилось ходить на базар через день. И вот однажды утром Насреддин предложил ему сделку.

– Ты купил меня за пять динариев.

– Это верно.

– Я хочу на волю.

– Это естественно.

– Давай я приведу тебе с невольничьего рынка другого раба, а ты дашь мне вольную.

Горгий не согласился, мотивируя тем, что Ходжа ему очень нравится, да и проявил небывалые умения по части добычи вина и провизии. Будет ли новый раб так расторопен?

Тогда Насреддин сел на камень и заплакал.

Горгий очень удивился.

– В чем дело, дорогой?

И тогда, не сдержавшись, Насреддин рассказал ему про Крит, про томящуюся там девушку-мусульманку под замком у грубого герцога, про свои многомесячные поиски Гульджан. Горгий так расчувствовался, что тоже заплакал. И сказал, что отпустит Насреддина на Крит, и даже будет его сопровождать в дороге.

А еще говорят, что софисты черствые люди.

Поездку не стали откладывать в долгий ящик. Да Насреддин и не дал бы этого сделать. Он всячески торопил Горгия. Заставил того сходить в порт и устроить места на большом корабле для них двоих. Опасность пиратского нападения никто не отменял, но Ходже почему-то верилось, что на этот раз обойдется.

Уже на третий день от момента принятия решения они с Горгием ступили на палубу большой гребной галеры, оснащенной еще помимо весел и парусным вооружением.

Летние месяцы считались благоприятными для плавания, штормы и бури ожидались, как и всегда, где-то к августу.

Над палубой в нескольких местах были натянуты большие полотняные навесы, чтобы спасти пассажиров от солнца. Галеру с воплями отпихнули от причальной стенки, гребцы заорали что-то свое в ответ и шумно опустили весла в воду.

В ту пору остров Крит, несмотря на свою небольшую величину и гористый ландшафт с небольшим количеством пахотных земель, был разбит на три владения. Византийское, арабское и принадлежащее франкским рыцарям, которые как раз разместились в той части острова, где в древности стоял Минойский дворец, разрушенный знаменитым землетрясением. За время, прошедшее с момента страшного события, никто всерьез не принимался восстанавливать громадину дворца. Буйная средиземноморская природа постепенно овладевала им, делая все ничтожнее и живописнее. В разных частях поглощаемой зарослями громадины стояло несколько скромных дворцов, принадлежащих выходцам из Прованса и Лигурии. Они возделывали руками своих немногочисленных рабов пространные виноградники. Иногда дрались друг с другом, почти не допуская во время этих турниров реальных жертв. Патриархальная, тихая жизнь. Кто бы мог подумать, что из этих укромных поселений грянет буря Первого крестового похода. Вернее сказать, здесь будет первая стоянка крестоносного флота, отплывшего из Европы с целью освобождения Гроба Господня. А владетель одного из шато, стоящего на вершине виноградника, высоко над ослепительно голубой гаванью, станет оруженосцем самого Бодуэна де Куртенэ.

Но не будем забегать вперед.

Галера пристала в неудобной, каменистой гавани, заваленной камнями еще во время знаменитой катастрофы. Галера подошла к берегу, лавируя между торчащими в небо камнями, как видимое напоминание о воле того, кто всеми нами управляет.

Портовая жизнь именно в этом месте острова носила ничтожный характер. Византийская и арабская части были не в пример богаче. Но что тебе византийская и арабская пристани, если нужна рыцарская.

Никаких рыцарей на пристани не было. Имелось несколько построек, похожих на склады, рядом с ними валялись кудлатые собаки и стояли франкские двухосные повозки. Прохаживалось по пристани несколько диковинно одетых людей. Вообще-то Насреддин за свою довольно долгую жизнь насмотрелся на самые разные обычаи в одежде, и византийские или ромейские тряпки выглядели на его вкус почти нормально. Но вот франкские штаны в два цвета и бесформенные шляпы с перьями на голове по-прежнему смешили.

Когда галера швартовалась, с горы, со стороны шато, показалось несколько всадников в длинных плащах и с железными ногами. Насреддина всегда немного удивляла также и рыцарская мода в боевой одежде. Эти умники удумали сделать из каждого всадника стальную башню на коне, к которой невозможно было подступиться ни с какой стороны.

Но ведь жарко же под железом.

Никогда франки не смогут воевать на Востоке, потому что зажарятся в своих доспехах, как в формах для запекания рыбы.

Впрочем, никакого разговора о войне между Западом и Востоком сейчас в воздухе и не носится.

Сошли на берег они с Горгием вместе с десятком мелких торговцев, у которых висели через плечо мешки с известным азиатским товаром – специями. Франки вообще-то люди грубые, не тонкие, зажаривают быка или кабана целиком на огне и отрезают от него большие куски мяса своими кинжалами. Даже вилки у них появились совсем недавно, и то благодаря византийцам.

Казалось, ничего похожего на настоящую гостиницу в таком порту рассчитывать не приходилось. Но считавший так Насреддин обманулся. Гостиница была, стояла за выступом скалы, выбегающей к морю. Имела она два этажа, и в ней были свободные номера. Большая зала для приема пищи на первом этаже с довольно обходительным чайханщиком (Насреддин забыл слово, обозначающее содержателя гостиницы по-франкски).

Правда, меняльная лавка представляла собой простой стол, за которым сидел с кучкой монет очень худой, одетый в черное господин. Он предложил свои услуги. Греческие драхмы здесь принимали охотно, предлагая в обмен цехины, флорины, талеры.

Горгий ничего не понимал в этом тонком меняльном деле и свалил все дело на Насреддина. За свои тридцать тетрадрахм путешественники получили восемь ломбардских флоринов и две маленькие монетки, названия которых запомнить было невозможно.

Меняла оказывал и информационные услуги.

На вопрос, не знает ли он сеньора Ганевина де ла Круа, он охотно кивнул.

– А вы видели уже его дом?

– Где?

– Он возвышается над пристанью. На вид близко, но идти до него без малого час. Лучше взять повозку.

Вот бы где подошел Симург, с ностальгией подумал Насреддин.

Решили все-таки сиесту переждать под крышей в гостинице, несмотря на духоту. Солнце выжигало все на белой каменистой дороге. Перекусили. Горгий не удержался и, несмотря на неудовольствие Насреддина, выпил полкувшина легкого холодного вина из гостиничных подвалов. Но что значит неудовольствие раба для его хозяина.

Отправились ближе к вечеру. Не сказать, что стало намного прохладнее. Шли не торопясь, потому что Горгий жаловался на то, что ему тяжело. Поднимались по узкому серпантину, по которому с трудом проехала бы одна повозка. Примерно на середине подъема им встретилась парочка вооруженных людей, сидевших на камне в тени магнолии и угощавшихся хлебом и белым сыром. Они подозрительно посмотрели на медленно бредущих путников и поинтересовались, что они ищут там, наверху.

В ход вступила рабочая версия, придуманная Насреддином: мол, родосский философ и естествоиспытатель объезжает острова Эгейского моря в поисках интересных фактов природы и человеческой натуры, и вот теперь на его очереди великолепный остров Крит, о котором он так много слышал.

– Нет, – сказал один из охранников, дожевывая кусок сыра.

– Что нет?

– Сеньор де ла Круа не хочет, чтобы ему мешали.

– Разве он чем-то занят? – вставил вопрос и Горгий.

– Он влюблен, – сказал второй охранник.

– В кого? – спросил на этот раз Ходжа.

– Вы разве не слыхали? – почти одновременно спросили охранники.

Мол, уже два месяца, как на острове неподалеку от шато де ла Круа, в тайной бухте, а не в порту, высадилась с маленькой лодки беглая жена какого-то восточного владыки. Вся в ткань замотанная с головы до ног, и с ней два охранника.

– Вот как мы сейчас.

– И что случилось дальше? – невольно начиная волноваться, спросил Насреддин.

Оказалось, что они натолкнулись на охотившегося в тех местах на островных енотов сеньора де ла Круа со свитой. Сеньор их пленил, но очень куртуазно и деликатно, по всем правилам рыцарского обхождения.

– Одним словом, зарубил охранников, а пленницу доставил в шато. И теперь она живет в его маленьком дворце на правах высокородной пленницы, – пояснил один из едоков сыра.

– Она красива? – поинтересовался нетерпеливый Насреддин.

– А никто не знает, она все так же закутана в свои одежды, и снимает их ночью, только когда обливается холодной водой, которую ей постоянно доставляют слуги сеньора.

– Такие у них, наверно, нравы в ихнем гареме, – высказал мнение второй охранник.

– Так что, – решительно пошел к цели Горгий, – ваш хозяин так и не овладел этой добычей?!

Охранники переглянулись и улыбнулись.

– Надо знать нашего хозяина.

– Да мы его не знаем.

– Это такой человек… поэт. Рыцарь и трубадур в одном лице. Он сочиняет ей свои сонеты и поет каждый день у окна ее покоев.

– А как ее зовут? – спросил Ходжа.

– Она не называет своего имени, – объяснили охранники, – она говорит, что, если сеньор узнает ее имя, он проникнет в ее тайну.

– Да, тут еще и тайна, – вздохнул Горгий, – так мы пройдем. Может быть, мы поможем вашему сеньору в его деле.

Парни отложили тряпицу с хлебом и сыром и аккуратно придвинули к себе копья.

На дороге, заворачивавшей куда-то вправо, в заросли ежевичника, послышалось какое-то движение. Не лошадь. И через секунду появился высокий молодой человек в ярко-красных облегающих штанах и вышитой яркими ромбами куртке. Светлые волосы до плеч. В руках он нес черную шляпу, естественно, с пером.

При его появлении охранники встали более-менее ровно, продолжая жевать.

Насреддин первым понял, кто перед ним, и обратился к сеньору Ганевину де ла Круа с витиеватой речью, в которой он благодарил судьбу за то, что она свела путешественников с истинным украшением здешних мест, что поможет им, страстным исследователям натуры и природы, познакомиться…

Горгий в общем-то обоснованно дернул Насреддина за локоть. Куда лезешь, рабская твоя душа, кто тут хозяин?!

Хозяин здешних мест, а это действительно был он, выглядел немного странновато. Прежде всего его глаза – один глаз бледно-голубой, другой – ярко-голубой. Невероятно грустное выражение лица, опущенные уголки губ. Обмахивается шляпой.

– Что, господа?

Пришлось повторять легенду заново.

Одним словом, Насреддину и Горгию повезло. Они попали под настроение Ганевина де ла Круа, требовавшее общения. Он пригласит гостей-естествоиспытателей к себе в шато.

Когда они поднимались, Насреддин был озабочен одним логическим тупиком: если сейчас он увидит Гульджан, станет ли это радостным переживанием для господина де ла Круа. Ведь, как ни крути, в маску на лице пленницы влюбился молодой господин этой части Крита, и из того факта, что один из гостей, кстати, раб, опознает в мусульманке свою знакомую, ничего для него решительного не следует. Скорей, наоборот. Он побоится, что эти странные гости хотят его обчистить и сбежать, и поэтому прикажет снести им головы.

Да, положение.

Горгий тоже думал о чем-то, но вряд ли о чем-то больше, чем чаша вина за гостеприимным столом.

Ганевин де ла Круа шел медленно, и могло показаться, что он что-то бормочет про себя, на спутников он не обращал внимания, ну идут себе и идут.

Вот и шато.

В самом деле, на звание настоящего замка это строение ни в коем случае не тянуло. Правда, два этажа, но окошки узкие, как будто тут располагался какой-то пост, наподобие пограничного. Узкие и зарешеченные. Двери открывались со скрипом. У входа сидело до десятка брави, как принято их называть в Италии, то есть вооруженных бездельников, промышляющих тем, что они совершают те нарушения закона, которые хочет совершить их господин. Забияки толстоногие, и с луковым запахом изо рта.

При виде господина Ганевина они встали со своих мест, немного поклонились. Подозрительно поглядели на двоих гостей, одетых не по-здешнему. Один был в одежде византийца, это Горгий. Второй так и просто арабский поганец, это, само собой, о Насреддине.

Господин Ганевин подозвал одного из брави, тот подошел, потрясая чудовищными мясами и поигрывая четырьмя кинжалами, висевшими на поясе. Получил он не самое кровопролитное поручение – принести вина в триумфальную залу. И остатки жареного кабана, что был добыт на прошлой охоте.

Насреддин обрадовался – удастся поесть сегодня.

Горгий тоже обрадовался – удастся выпить.

По четырем разнокалиберным ступеням хозяин и гости вошли под своды шато.

Вот она и триумфальная зала. Совсем небольшая, примерно десять на двадцать локтей, стены увешаны охотничьими трофеями, надо думать, господина Ганевина. Но их вид не сильно способствовал тому, чтобы хозяин шато концентрировался на чувстве гордости. Он прошел к дальней стене триумфальной залы, где стояли маленькие козлы для того, чтобы было удобно расположить в них книгу.

Будет что-то читать, с ужасом подумал Горгий.

Будет читать, с тоской определил Насреддин.

В это время внесли кувшины, чаши и блюдо с остатками кабана, и расположили рядом с книжными козлами.

Повинуясь жесту хозяина, гости сели.

Насреддин не отрывал глаз от занавеса, закрывавшего дальний конец залы.

Горгий не отрывал глаз от группы кувшинов, выставленных рядом с подносом.

Хозяин разбирал испещренные рукописи. Явно выискивая, что бы такое прочитать своим нежданным гостям.

– Это вот что-нибудь из последнего.

Чтение продолжалось уже половину часа как минимум, Горгий выпучивал глаза, покачивался, всем своим видом показывая, что неплохо было бы промочить горло. Насреддин сидел неподвижно, ловя своим взглядом изменения в висящей завесе. Он чувствовал, что Гульджан там, она слышит эти странные, чужеродные для сознания азиата стихи, и изо всех сил рвется к нему, Насреддину, и боится только этих брави, их страшных кинжалов.

Наконец, Ганевин почувствовал, что у него пересохло в горле, и придвинул к себе чашу. Горгий тут же придвинул к ней свою. Насреддин принудил себя взять какую-то кость с мясного блюда.

Ганевин выпил глоток.

Горгий выхлобыстал полную чашу.

Насреддин положил кость обратно на блюдо.

Ганевин продолжил:

* * *

* * *

* * *

Насреддин и Горгий переглянулись. Ганевин де ла Круа продолжал, полузакрыв глаза, выпевать один сонет за другим. Ничего не менялось. У Горгия хотя бы было вино, он время от времени прикладывался губами к чаше.

Насреддин шарил глазами по зале, пытаясь определить, где тут находится та заветная дверь, которая приведет его к Гульджан. Или она находится под такой охраной, что и шага не может свободно ступить по дому.

Да что ж это такое!

И тут… сначала Насреддину показалось, что ему показалось. С левой стороны занавес, являвшийся задником для бесконечного выступления хозяина дома, чуть шелохнулся.

Нет, правда, он и правда шелохнулся.

Вот!

Показался глаз. Показалось пол-лица, прикрытого черной тканью, и поверх этой ткани глаз.

До него было шагов пять-шесть, на таком расстоянии, да еще в не слишком ярком освещении залы, было трудно определить, какого он цвета. Но Насреддин не сомневался – это он, глаз любимой.

Была не была!

Насреддин резко встал. Ноги затекли от долгого сидения. Но уже через пару секунд он овладел собой настолько, что смог рванутся к тому месту занавеси, где стояла Гульджан, с криком:

– Гульджан!

Ганевин де ла Круа, казалось бы, полностью погруженный в стихию своей странной предсмертной поэзии, вдруг, увидев действия одного из своих гостей, завизжал как резаный.

В ответ на этот крик по всему дому раздался стук каблуков, слуги спешили на помощь.

Не имея никакого конкретного плана, Насреддин подлетел к занавеси и отдернул ее.

Он был уверен, что девушка бросится ему на грудь, а дальше…

И в самом деле, девушка в золотистых, полупрозрачных шароварах, в расшитом лифе и с задрапированным лицом, хрипло вскрикнула и бросилась бежать. Зацепилась за ветку торчащего из каменной вазы куста и широко распорола свои шаровары.

– Гульджан!