Насреддин чувствовал себя громадным пауком, который держит в своих многочисленных лапах нити, протянувшиеся по всему халифату и странам, его окружающим. Сеть опутывает подлунный мир, и любая заметная бабочка, попавшая в эту сеть, рождает своеобразный звон, который летит до самого логова паука.

Девушка, особенно красивая девушка, не может пропасть бесследно, даже от утопленника остаются на поверхности вод какие-то круги. Нет, плохая мысль, нельзя думать о Гульдажан как об утопленнице.

Многочисленные медлительные караваны пробивались на север, на юг, на восток и на запад от Багдада, ибо столица властителя полумира была точкой отсчета на этой невидимой карте. Впрочем, почему невидимой. Насреддина пустили в тайную залу, о существовании которой он раньше даже не догадывался. Там, на огромном каменном столе, были насыпы горы песка, лежали камни, стояли маленькие камешки в кучках, были проложены небольшие ручейки, наполненные водой. Насреддин не сразу сообразил, что это такое. А потом вдруг до него дошло – это же карта, карта халифата. Вот горы Кавказа и нагорье Ирана, пустыня Аравии, вот большая лужа – Средиземное море, как называют его христиане. Большой камень – Кипр, вытянутый камень – Крит. А вот эти камешки – Багдад в междуречье Тигра и Евфрата, это Константинополь, а это – Каир.

Управлявший этой живой картой дервиш с гордостью поглядывал на известного гостя, искренне восхищавшегося увиденным.

– А где каппадокийские пещеры? – поинтересовался Насреддин. – Где мы сейчас находимся?

– Это тайна, – ответил картограф.

– Но я же…

– Ты можешь только догадываться.

Насреддин продолжил рассматривать открывшееся зрелище.

К нему осторожно приблизился невысокий дервиш с растрепанной книгой в руках. Это были сводки последних недель.

– Да, – сказал ему Насреддин.

И дервиш стал гнусавым тенорком ему как бы напевать истории, произошедшие на изображенном пространстве.

Небольшая кучка черных камешков вокруг белых квадратиков Бухары – армия сельджуков. Кроме того, оказывается, эмир великого города Балха Аяд ад-Ладла ранен в бою и его жизнь все еще в опасности.

Опять эти сельджуки!

– Ибн Сина покинул Исфахан и удалился в изгнание.

– Он еще жив?

– Да, но, говорят, плох. А это ливийцы, они осаждают Каир, уже шесть месяцев, но скоро осада будет снята, потому что у дикарей совершенно нет припасов, а прилегающие земли ограблены.

– Погоди. Я еще хочу расспросить о великом ученом.

– Что ты хочешь узнать?

– Он же вылечил шахиншаха от страшной болезни.

– Вылечил.

– И стал визирем.

– Стал.

– Но поссорился с военными.

– Да, и по их настоянию был изгнан. Даже не так, военные хотели смерти Ибн Сины, но эмир отправил его прочь из Исфахана.

– Да, трудна жизнь ученого человека у нас, на Востоке.

Дервиш кивнул в знак согласия, а может, подчиняясь каким-то другим соображениям.

– Должен тебе сказать, к шахиншаху болезнь вернулась, и он должен был снова прибегнуть к помощи Ибн Сины и вернуть ему должность визиря.

Дервиш обошел угол стола и остановился у Константинополя.

– Этот мир для нас смутен. Одно известно точно – император, который сейчас на троне, собирает войско, чтобы воевать отступника и изменника, который засел в Армении, вот здесь.

Да, тут вряд ли стоит искать Гульджан.

– Дальше лежат земли северных лесных варваров, слава Аллаху, Кавказ надежно нас от них отгораживает.

– Слава Аллаху.

– Да, я хотел бы вернуться. Вот Крит, там есть христианский правитель, у которого недавно появилась новая возлюбленная.

– Как ее зовут?

– Никто не знает. Более того, никто не видел ее лица, потому что она находится взаперти. Она прибыла на корабле под покровом ночи, и правитель засадил ее в охраняемое место, и не выпускает на всеобщее обозрение. До тех пор, пока она не согласится выйти за него замуж.

– Да?

– Это из самых последних новостей. Только что прибыл голубь с острова.

Насреддин еще долго вникал в состояние дел в той части полумира, что формально подчинялась халифу или платила ему дань, но про себя уже решил, что навестит в первую очередь два места. Остров Крит и Ибн Сину, если удастся застать его живым.

* * *

Все-таки сначала Крит.

Но Крит – это остров, а до него добраться можно только по морю. Море – это значит корабль, а на корабль не возьмут вместе с ишаком. Перспектива расставания с Симургом угнетала Насреддина. Его потеря – это не столько потеря транспортного средства, сколько потеря собеседника и даже советчика в некоторых случаях.

Когда Насреддин прибыл в город Сидон, то прежде всего отправился искать подходящую конюшню для своего друга. Он осмотрел одну, другую, пока не нашел такую, где условия показались ему подходящими для Симурга. Говорливый хананеец, хозяин гостиницы, не уставал расписывать условия, в которых будет содержаться ишак Насреддина, с такой страстью и изобретательностью, словно Симург был не ишак, а наследный принц.

На прощание Насреддин обнял друга за шею и пообещал, что вернется через две недели, и не один, а с Гульджан. Когда он, помахивая рукой, удалялся, то на глазах Симурга стояли слезы, и он чихал от чувств.

Кошелек Насреддина изрядно опустел в поисках достойного места для передержки ишака, поэтому ему пришлось довольствоваться небольшим сирийским судном, где спать придется под открытым небом, подложив под голову деревянный брусок. Пассажиров было много, хозяин судна, проигрывая в цене за перевоз, старался добрать количеством пассажиров. Ранним майским утром, в момент почти полного штиля судно на веслах вышло из небольшой Сидонской гавани, забитой кораблями со всего света. Насреддин всматривался в водную дань, и смутное волнение поселилось в его сердце. Ведь не море, а надежная каменистая дорога была его стихией, но чего не сделаешь, на что не пойдешь ради данного слова. Ради красавицы Гульджан.

Плавание большей частью проходило спокойно, отправление естественных надобностей представляло собой особого рода гимнастическое упражнение, питание на волне тоже требовало немалых умений по физической части.

Насреддин не был бы Насреддином, когда бы не организовал быт путешественников необходимым для себя образом. Он не играл в кости, чему предавалась половина пассажиров. Он рассказывал невероятные истории, в основном из своей жизни, что привлекало не только путешествующих, но и матросов. Хозяин корабля просил его хоть немного умерить свой рассказчицкий талант, а то его матросы забывают о своих обязанностях, когда он включает его на полную мощность.

«Однажды сошелся Ходжа Насреддин с одним судьей, который гордился своими познаниями в науках. Начали они спорить друг с другом. Судья пытался доказать, что он умнее, а Насреддин засыпал его вопросами, на которые он не находил ответа. Понял судья, что мифу о его великих знаниях приходит конец, и рассвирепел:

– Задавать вопросы всегда легче, чем на них отвечать! Вот я сейчас задам тебе такой вопрос, на который ты не ответишь. Тогда и посмотрим, кто из нас умнее!

– Хорошо, – ответил Ходжа, – задавай.

– Вот и скажи мне, где находится центр вселенной.

В ответ Ходжа начертил палкой круг, ткнул в его центр и сказал.

– Вот здесь.

Судья в ответ встрепенулся.

– Докажи!

– Сам-то я себе это уже доказал, а если ты сомневаешься, то возьми и вычисли сам.

– Сколько звезд на небе? – с досадой прошипел судья.

– Столько же, сколько волос у моего осла, – невозмутимо ответил Ходжа. – А если ты мне не веришь, то дождись ночи и пересчитай.

Судья совсем потерял самообладание:

– Сколько волос у меня в бороде?! – закричал он.

– Столько же, сколько у моего осла в хвосте, – с улыбкой сказал Ходжа, – вот тебе хвост, вот тебе борода, бери и вырывай по одному волоску, будет один к одному.

Больше судья, как ни злился, не смог придумать ни одного вопроса. Так что на каждого умника найдется мудрец».

Рассказ вызвал всеобщий восторг, потребовали еще.

Ну ладно, вот еще.

«На старости лет односельчане выбрали Ходжу Насреддина мировым судьей. Первое же дело было об ограблении. Выслушав потерпевшего, Ходжа вынес свой вердикт:

– Ты прав.

Услышав это, секретарь суда сказал, что в суде так не принято, надо выслушать другую сторону.

Тогда вышел подозреваемый в ограблении и сказал речь в свою защиту.

– Ты прав, – без тени сомнения сказал Ходжа Насреддин.

Секретарь суда придвинулся к нему и сказал на ухо:

– Уважаемый, так не может быть, оба не могут быть правы.

– И ты прав! – ответил на это Ходжа.

Один из слушателей высказал сомнение:

– Судя по твоему рассказу, Ходжа Насреддин – пожилой человек, а мне в Каире рассказывали, что он довольно молодой человек.

– И ты прав! – под общий хохот отвечал Насреддин».

Всем пассажирам и матросам истории страшно понравились. Только владелец корабля затаил неудовольствие на Насреддина. Ему было обидно, почему так выходит во всех рассказах про этого проходимца, что дураками остаются судьи, улемы и ханы.

– Хватит! – резко сказал судовладелец, – хватит болтать. Идите ставить парус. Ветер поднимается.

Он поднимался не только физически, но и метафорически, поднимался в судьбе всех путешествующих на этом судне.

На горизонте появился черный треугольник чужого паруса, что заставило всех заволноваться. Особенно хозяина судна.

– Пираты? – шептал он вопросительно, приставляя к глазу подзорную трубу, но труба эта скверно увеличивала и приближала объект, но не давала окончательного ответа на тревожный вопрос.

– Пираты! – придя к неутешительному выводу, заорал хозяин судна. – Все на весла!

Имелись в виду не только матросы, но и пассажиры.

– Что ж, – сказал Ходжа, – поработаем ради собственного спасения.

Поработали на славу, через час на руках у гребцов не осталось живого места от мозолей, но это не помогло. Черный парус все приближался. Оставалось надеяться, что грабители и убийцы, населявшие его борт, побрезгуют скудным товаром на судне Насреддина. Товару на судне было мало.

Но зато много народу. Пираты оказались, как назло, работорговцами. С налета черный парус ударил в борт паруса серого, и Насреддин вместе со всеми повалился на бок от удара.

На палубу хлынули победители. Их предводитель – худой, голый по пояс, бритый наголо ионический грек (потому что матерился по-гречески, вооружившись двумя колющими предметами, мечом и кинжалом, потребовал, чтобы все захваченные собрались у мачты.

Толстяк хозяин упал на колени, напрасно прося пощады, потому что получил саблей плашмя по щеке и свалился к ногам голого грека. Насреддин понял, что лучше помалкивать, пока обстановка не прояснится.

Подчиненные главного пирата хозяйничали на борту захваченного судна, явно приходя в ярость от ничтожного запаса ценностей.

– Да любая арба на блошином рынке нам дала бы больше! – сказал помощник главного пирата, тоже грек, только уже толстый и низенький.

– А эти что, не добыча? – махнул саблей главный в сторону сгрудившихся у мачты.

– Это товар для Родоса, – ответили ему, – а туда больше дня ходу.

Родос, отметил про себя Насреддин, главный невольничий рынок всего Эгейского моря.

– Ну что же, потопить их с этой посудиной?! – крикнул вожак.

Пленные похолодели.

Вся надежда была на жадность победителей. Жадность возобладала.

– Тащите кандалы, – скомандовал жирный помощник.

И уже через пару минут на запястьях Насреддина защелкнулись грубые невольничьи кандалы.

– Хорошо, что Симурга нет со мной, ему такая сбруя бы не понравилась.

– Что ты там бормочешь? – резко повернулся к нему вожак пиратов.

– Молитву.

– Знаешь же, что это бесполезно!

Насреддин склонил голову, то ли соглашаясь с вожаком, то ли пряча свою истинную реакцию. А потом и правда помолился.

Интересно, что до конца этого неудачного дня молитва сыграла свою роль. Парусник полуголого пирата натолкнулся на византийскую трирему береговой охраны, и в коротком бою пираты были перебиты. То есть, чего пожелал Ходжа грабителю, с точностью сбылось. Но это никак не отразилось в лучшую сторону на судьбе самого Насреддина и его спутников. Им все равно пришлось отправиться на невольничий рынок Родоса, теперь уже от имени императора византийской империи.

– Да, Аллах таков, он любитель конкретных слов, и потом, его нельзя попросить дважды. Одну просьбу он выполняет, а второй не слышит. Это надо иметь в виду на будущее.

– Если оно у нас будет, будущее, – мрачно высказался один из спутников Ходжи, скованный с ним одними кандалами.