Мальчик Саид слез с ишака, привязал своего друга к торчащей из каменной стены скобе и три раза ударил кулаком в ворота. Он знал, что сейчас наблюдают за каждым его шагом, и уже весь гигантский норный город оповещен о его прибытии, внутри царит сумасшедшая суета. Впрочем, это только во внешних пещерах. Глубинная суть этого места мудрости и тишины вряд ли может быть потревожена даже таким внезапным и неподготовленным посещением, как его нынешний визит.

Надо немного подождать.

Насреддин закрыл глаза. Не увидел, а почувствовал, как бесшумно распахнулись низкие округлые поверху ворота и на него дохнуло мрачной, сырой тьмой.

Не последовало ни приветствий, ни, тем более, объятий. Сухощавые, худолицые люди в черных одеждах расступились перед ним, и он вошел. Он прекрасно помнил этот коридор с грубо отесанными стенами и низким потолком. Звуки этого места тоже хорошо помнились ему. С одной стороны, звучные, но вместе с тем и как бы стертые, наподобие подошв старинной обуви.

Поворот.

Еще поворот.

Горели смоляные факелы, вставленные в гнезда, устроенные в стенах. Пахло нефтью и тайной.

Пару раз пришлось подниматься по коротким лестницам и спускаться по лестницам столь же коротким, резко поворачивать, пригибать голову. Просто физически ощущалось, что он со своими сопровождающими углубляется в тело огромной горы. И вот, наконец, и он. Речь шла о приблизительно, по-детски, вырубленной в скале статуе льва. Статуя была старинная, еще хеттских времен, и ее сохранили, поскольку она рождала у всякого вошедшего в эту залу ощущение неимоверной древности и величественности этого места.

Насреддин не удержался и подумал о том, почему это все великие люди его времени предпочитают жизнь во мраке вечной ночи, хоть Гарун аль Рашид, хоть Ас Сабах, хоть здешний хозяин, наимудрейший, тайный имам. Что они скрывают, ведь настоящая жизнь вершится на солнце. Но он отмахнулся от этой мысли, как от неуместной, мешающей полной сосредоточенности момента.

Тайный имам был стар, подлинно стар, а не просто именовался старцем, как Ас Сабах. Сколько ему было лет? Наверно, девяносто. И он всегда был таким чуть согбенным и невысоким, каким Насреддин увидел его в этот момент.

Он стоял, опираясь на тонкий деревянный посох, хотя мог бы себе позволить посох из чистого золота.

Он смотрел вверх, и Насреддин вспомнил, куда именно он смотрит. Над фигурой наимудрейшего был, опять-таки в незапамятные времена, прорублен в скале колодец, выводящий на самую вершину горы. Колодец получился настолько глубоким, что над головой тайного имама в самом верху колодца виднелось звездное небо, несмотря на то, что в мире стоял ясный божий день.

Помнится, в свое время это произвело на юного Насреддина незабываемое, очень сильное впечатление. Ведь, по существу, так устроено все в мире. Ты думаешь, что вокруг царит день, а на самом деле властвует глубокая ночь.

Зачем это наимудрейший прибег к старинному своему фокусу? Единственным подлинным чудом здесь является его непроходящая, неусугубляющаяся старость.

Сцена длилась примерно полминуты. Насреддин уже подумал, не шаркнуть ли ему ногой или кашлянуть, хотя это была бы выходка дурного тона.

Наимудрейший обернулся.

Его столь привычный облик. Лысая голова в черном клобуке, чуть слезящиеся глаза, крепкая сухая рука на крюке палки.

Насреддин судорожно думал, чем ему ответить на небесный колодец, ибо каждый поступок в царстве наимудрейшего – это высказывание:

– Чайханщик разливал чай. К нему подошел гость и попросил пиалу чая. Получил и быстро ушел. Не успел чайханщик обслужить другого посетителя, как вернулся первый и снова потребовал пиалу чая. Получил и снова быстрым шагом удалился. Когда он появился в третий раз все с тем же требованием, чайханщик предложил ему пить чай, не отходя от чайника. «Не могу, – ответил посетитель, – у меня одеяло горит».

Губы наимудрейшего растянулись в тонкой улыбке. Его удовлетворил ответ. Тем, что он встретил Насреддина на дне колодца, он сказал, что в городе суфиев все по-прежнему, идет поиск ускользающей истины, и все. Насреддин же ответил, что его визит не совсем то, чем может показаться, например, простым дружеским визитом.

– Я рад видеть тебя, мой мальчик.

Насреддин был очень внимателен, ибо и эта простая фраза могла значить не только то, что значила. Нет, кажется, наимудрейший и впрямь просто рад видеть своего ученика.

* * *

Насреддина поселили в маленькой келье недалеко от кельи наимудрейшего. Ему было позволено посещать залы для укрепления физического тела, там он вспомнил, как это надо драться на палках, акинаках, и голыми руками. Несмотря на солидный уже по мирским меркам возраст, он заслужил добрые слова от руководителя палочного зала, здоровенного хмурого дервиша, изъяснявшегося только на персидском языке, потому что в молодые годы он служил в гвардии «бессмертных» при исфаханском эмире. Насреддин был доволен собой и только слегка покряхтывал, ощупывая синяки на руках и ногах.

Позволялось ему участвовать и в диспутах об устройстве планетной системы, в которой ему, как и всем подданным повелителя полумира, довелось жить. Астрономические рассуждения дервишей строились на удивительной основе. С одной стороны, никто из них открыто не опровергал официальной исламской космогонии с ее семью небесами и ежегодным появлением Аллаха на нижнем небе в период Рамадана. Но в практической сфере дервиши исходили из концепции семи планет: Меркурия, Венеры, Земли, Юпитера, Марса, Сатурна и Урана. И даже имена произносили на греческий лад.

Так вот, Насреддин попал на научное толковище, посвященное выдвинутой новой идее о существовании восьмой планеты, якобы по всем вычислениям обязанной быть обнаруженной на вычисленном месте. Излагал свою точку зрения, сопровождаемую большим количеством математических знаков и диаграмм, молодой дервиш из Самарканда, который прибыл из своей самой современной обсерватории, то есть большой трубы с увеличительными стеклами, направленной в небо.

Насреддин слушал с огромным интересом, хотя часть рассуждений была для него темна, так как проходила на том языке, который он не освоил в совершенстве, то есть математическом.

Нельзя сказать, что молодого умника из Самарканда все приняли на ура. Из массы сидящих и возмущенно слушающих вставали серьезные лысые мужчины, облаченные, как здесь было принято, в черное, и высыпали на черную аспидную доску, стоявшую посреди залы, свои вереницы математических значков.

Зал или одобрительно мычал, или неодобрительно ныл. В общем, дискуссия шла.

Наконец обратились к Насреддину, уважая его опыт и авторитет, – что он думает на этот счет. Ходжа, не желая обнаруживать свое почти полное математическое невежество, высказался, исходя из общих соображений.

– Судя по ярости спорщиков, вы еще не решили вопрос – есть ли на этой, как ее – орбите за Ураном новая планета. Кстати, как ты решил ее назвать? – обратился он к молодому дервишу из Самарканда.

– Нептун.

– Это же бог морей, в мифологии, которая преодолена мудростью наших книг, и главной из них – Кораном.

– Да, – смущенно согласился дервиш, – просто так удобнее.

– Истина не всегда гарантирует удобство, – назидательно сказал Насреддин, и внутренне слегка смутился. Мол, что это я?

– А по существу? – раздались въедливые голоса из толщи умников.

– А по существу так: вы идете на рынок за фруктами. В кошельке у вас пять дирхамов, но вы предполагаете, что их десять. Сколько вы купите фиников? На пять или на десять дирхамов?

Умники молчали.

– Пока не доказано и не увидено глазом, лучше пользоваться старой системой.

Умники продолжали молчать.

Спустя пару дней Насреддин навестил Симурга, который стоял понурый и жевал зерно.

– Не грусти, скоро мы отправимся в путь. Нас не будут терпеть здесь слишком долго. Молодежь считает, что я немного устарел. Старики, во главе с наимудрейшим, считают… вообще, только Аллах знает, что они там считают.

Через неделю тайный имам пригласил Насреддина к себе. И прямо спросил о главном.

– Успокоился ли ты?

– Я успокоился.

– Продолжаешь ли ты считать главным делом своей жизни задачу найти внучку Бадруддина ибн Кулара?

– Считаю.

– Принимаешь ли ты советы в твоем состоянии?

– Твои советы, наимудрейший, в любом состоянии.

– Что ты решил относительно того, кто бы мог похитить девушку?

– Это не местный человек.

– Он причинил вред девушке?

– Нет, похититель знал, кто она, и бережет ее как зеницу ока.

Наимудрейший встал из кресла, стоявшего в углу его кельи, и прошелся перед стоящим Насреддином.

– Теперь хорошо подумай, прежде чем отвечать.

Насреддин наклонил голову в знак согласия.

– Почему ты ищешь девушку Гульджан, рискуя жизнью и тратя огромное время? Потому что тебя гонит чувство вины перед стариком Ибн Куларом или есть еще какая-то причина?

– Да, я должен сдержать слово, которое дал моему первому учителю, но есть и еще что-то, что направляет мои поиски.

Наимудрейший не торопясь вернулся в свое кресло, помассировал лицо левой рукой, словно заставляя мысли, находившиеся в голове, энергичнее двигаться.

– Я велю пустить тебя к моим «глазам» и «ушам», ты получишь все сведения, поступившие о Гульджан со дня ее исчезновения.