Насреддин тоже путешествовал не в одиночку. Пристал к большому каравану, который шел из Исфахана в Контантинополь. В таких больших собраниях людей и животных легко затеряться и передвигаться, не привлекая к себе особого внимания.

Правда, проигрываешь в скорости. Ходжа на каждой колодезной стоянке выспрашивал у местных, не прокатывала ли мимо особая арба с охранниками. Да, отвечали ему – три дня назад, четыре дня назад, пять дней назад. Судя по всему, тайный имам дал Старцу Горы решительное предписание, потому что Старец выполнял его ревностно, несмотря на давние и тесные отношения с Насреддином. Ходжа лишний раз убедился, что власть наимудрейшего не была тверда на всем протяжении исламского Востока, а может, и далеко за его пределами, в тех местах, что не были исследованы Насреддином.

С другой стороны, размышлял он, что тайному имаму в этой пятнадцатилетней девчонке? Не приступ же сладострастия заставил его истребовать ее к себе. Удивителен сам факт осведомленности тайного имама в делах замка Аламут. Такое впечатление, что у него есть какая-то своя, неизвестная Насреддину система тайной сигнализации, работающая с невиданной скоростью. Скорее всего, это ученые птицы, находящиеся у кого-то в замке. Тайком от Старца? Сомнительно. Может быть, старец сам послал голубя в Каппадокию. Зачем? Бывшие, отвергнутые жены Гаруна аль Рашида Старцу были нужны для вполне определенных целей. Цели же тайного имама не вполне понятны.

Вернее, совершенно не ясны.

Чтобы не привлекать ничьего внимания, Насреддин ехал на своем Симурге в полусотне шагов от каравана, как многие его участники. Мог постоять, наблюдая, как движется бесконечная вереница двугорбых верблюдов, покорных мулов, семенящих ишаков. Его собственный ишак был ему лучшим собеседником.

– Видишь, Симург, как суетен человек, какими он занят странными делами, совсем не подобающими его положению.

Симург кивал: мол, он и сам удивлен, но помалкивает из вежливости.

– Сколько ты уже у меня, сколько лет, как я купил тебя на бухарском базаре за пятнадцать полновесных дирхамов, и поругался с торговцем, который зажилил сдачу. Я удивился, что у тебя такое красивое имя. Вообще-то у ишаков имен вообще не бывает, а тут Симург, как у индийского принца, и у моего прежнего четвероного друга. Может, ты действительно тайный принц, скрывающийся под шкурой умного животного от своих врагов? Нет, вряд ли, ты слишком трудолюбив и терпелив, принцы отличаются не такими качествами.

Ишак покосился на хозяина: мол, и не стыдно молоть такую чепуху.

– Знаешь, послезавтра мы подойдем к колодцу Ахче, там будет развилка. Южная дорога поведет к великому городу Халебу, центральная к морю, а северная к тому месту, где я провел в обучении десять долгих лет. Ты там со мной еще не бывал. Представь себе город, целиком вырубленный в скалах, улицы, дворцы, уходящие вглубь земли коридоры. Если бы мне рассказали, не поверил, пока сам не увидел бы. И знаешь, кто меня сюда привез? Тот Бадруддин ибн Кулар, за внучкой которого мы тащимся сейчас по этой пустыне, глотая пыль и жарясь на солнце. И знаешь, меня ничуть не тяготит мое занятие, я полон веры, что занят единственным важным делом на земле.

Верблюжья кавалькада стала заворачивать вправо. Там, судя по всему, был какой-то внеочередной водопой и, кажется, ночлег. Жара становилась невыносимой. С поднявшейся луной глашатаи каравана вновь поднимут своих тягловых зверей для ночного перехода.

Путешествие проходило спокойно. Караван был слишком велик, чтобы на него нападали банды местных разбойников, а мятежные племена были недавно разгромлены конницей Гаруна аль Рашида и гнездились далеко на севере вокруг Голубых озер.

Насреддин вспомнил о Гаруне аль Рашиде, и тут же о Гульджан. Да, надо думать, что тайный имам затевает какую-то политическую игру, если привлек в свою сеть молодую жену халифа. Правда, его ждет жестокое разочарование. Гульджан еще не успела себе завоевать место в сердце правителя полумира. Не исключено, что он даже не знает о ее существовании. Нет, знать-то, знает, просто не догадывается, какое это чудо.

– Знаешь, Симург, что самое трудное в том поприще, которое назначил для меня благороднейший Бадруддин ибн Кулар? Молчание. Ты хоть иногда можешь поорать от полноты своих ишачьих чувств, я был лишен произнести хотя бы звук в течение двух лет. Это я сейчас такой разговорчивый, Ходжа Насреддин – просто символ отвязанного языка. А поверь мне, я два года жил в полутемной келье. Питался только лепешками и водой, и приседал по четыреста раз в день. Это уже потом мне объяснили, что крепкие ноги нужны суфию, чтобы преодолеть предназначенный путь, который может оказаться почти бесконечным. Молчать он должен уметь, чтобы не проговориться, не выдать послание, которое должен донести из одной точки в другую. Ты спрашиваешь, почему в смысле еды только чуреки и вода? Вообще, полезно себя ограничивать. Может статься, тебе не удастся взять в дальнюю дорогу достаточно провианта, и ты должен будешь довольствоваться малым. Вот и сейчас я привяжу тебя к этому карагачу, а сам отправлюсь за нашим ужином. Не хочется ложиться спать на голодный желудок.

Через час примерно он явился с мешочком овса для Симурга и жареной куропаткой и красной луковицей, завернутой в тряпицу, для себя.

– Ты хочешь спросить меня, откуда все это, – заговорил Насреддин, расположившись в жидком теньке и вонзая прекрасные зубы в сочный сладкий лук, – уговорил, расскажу. Я люблю угождать людям. Я не врач, но если человеку угодно, я становлюсь врачом, потому что меня обучали врачебным премудростям в доме тайного имама. Я не сказитель, но если меня просят, я могу рассказать удивительную историю так, что слушающие откроют рот и забудут о еде. То же самое и с игрой на дудке, я освоил множество разных инструментов. Так что эта жареная птичка и твой овес наши по праву.

Солнце клонилось, как ему и положено, к закату, жаркий день переходил в душную ночь. Караванные собаки вставали после длинного сна, зевали и отряхивались. Погонщики поднимали заспанных верблюдов. Вернулась конная разведка, осматривавшая ближайшие холмы на предмет разбойничьего сборища.

Краснобородый, важный, в зеленой чалме глава каравана прохаживался перед носом головного верблюда, жевавшего так размеренно, что можно было подумать, что он разумен, только немного глуповат.

Начальнику было доложено все, что должно быть доложено. Прислуга подтащила к боку головного дромадера небольшую ступеньку, чтобы важный господин мог без хлопот взобраться на ковровую подстилку, лежащую между горбами. Начальник взял в руки свой управляющий хлыст и показал – вперед. Что-то скрипнуло, наверное, сам песок, и многосоставное животное каравана на всем протяжении своей непомерной длины сдвинулось с места.

– Вот Симург, смотри, таковы люди, если они что-нибудь задумали, они непременно это сделают. Заставят всех, кто находится поблизости, участвовать в предприятии, тащиться день и ночь по выжженной пустыне. А все для чего, чтобы красавицы Халеба могли украсить свои щеки особыми светящимися красками из долины Инда. Слава Аллаху, что нам с ними по дороге.

Симург дожевывал остатки овса из торбы, подвязанной к морде, отчего вид у него был особо сосредоточенный.

– Уже немного нам осталось спутничать, скоро придется подыскивать новую компанию, чтобы перемещаться по землям, где чтут власть тайного имама и ордена суфиев. Ты, конечно, хочешь меня спросить, что еще мне пришлось повидать, когда я находился в каменных подземельях? Я тебе расскажу. Я учился. Ну, пять великих языков я выучил, когда был учеником погонщика. Арабский, персидский, сельджукский, франкский и еврейский. Это очень интересные языки, в половине из них буквы пишутся справа налево, в половине наоборот, слева направо. Зачем так, спросишь ты. Так повелось. И что интересно, я все эти языки освоил. Могу на них изъясняться, поддерживать беседу.

Симург потряс головой: мол, сними торбу.

– Вот так примерно мучила меня немота, с помощью языков, которые я изучал, я избавился от нее. Книг у тайного имама под землей было несчетное количество, куда больше, чем у Старца, казалось, что сама земля родит новые и новые. Но не только книги были нашим делом. Дервиш должен правильно ходить, чтобы не обращать на себя внимания, если только сам не хочет обратить. Должен уметь поддерживать беседу. Желательно на пяти языках, но об этом я тебе уже рассказал. Должен обходиться без еды сколько угодно дней. Это тебе становится не по себе, если тебе не насыплют зерна дня два в твою торбу, а мне приходилось голодать по десять и двенадцать дней. Не веришь?

Ишак отрицательно мотал головой: мол, не верю, конечно.

– Тебе, вообще, наверно, кажется, что я байки рассказываю, тебя обманывает мой тон. На самом деле, ты бы хоть постарался представить, через что я прошел. Нас кормили из собачьих мисок, чтобы мы не брезговали, и мы пили такую воду, от которой тебя бы, Симург, вырвало. Нас становилось все меньше и меньше. Я же не сказал тебе, из одиночных келий нас собрали в отряд, и дальше мы практиковались в искусстве рукопашного боя. Именно рукопашного. Нас учили обходиться без холодного оружия. Хотя и с оружием обращаться тоже учили. Ты знаешь, Симург, я ведь могу тебя убить голыми руками. Не дергай головой, никогда я не сделаю этого, потому что люблю тебя и привык к тебе.

Симург остановился, словно оценивая и обдумывая слова Ходжи. Такая выходка ишака позабавила Насреддина, он правда, почти всерьез считал своего четвероногого друга разумным существом, и когда беседовал с ним, у него никогда не было ощущения, что он беседует сам с собой, но чтобы Симург до такой степени понимал обращенные к нему речи, это было уже слишком.

Хотя почему?

– Давай, двигайся, совсем уж стемнело.

Со стороны караван в свете взошедшей, огромной луны, казался длинным многогорбым призраком. Он углублялся в ночь, сопровождаемый редким гавканьем собак, неся впереди себя тусклый фонарь на головном верблюде. Зрелище получалось величественное, рождающее невольное почтение.

Но у колодца Ахче Насреддина ждало поутру страшное разочарование. Он, как всегда, начал расспрашивать местных раздатчиков воды, не обратили ли внимания…

Еще как обратили.

Это было не меньше пяти дней назад.

– Что?!

– Они заночевали здесь, – стал рассказывать полуголый, мокрый парень, все время шмыгающий носом.

– Заночевали, и что?

– А то, что проспали нападение разбойников.

– Каких таких разбойников, это повозка из замка Аламут!

– Не знаю никаких замков, – шмыгнул рассказчик, – их всех связали и бросили тут.

– А арба?

– Арбу с мулами угнали.

– А охранников даже не убили?!

– Нет, не убили. Почему они должны были их убить?

Насреддин махнул рукой на рассказчика и начал допытывать у других, что произошло. Все подтверждали слова шмыгаля. Налетели разбойники.

– Как они были одеты?

– А кто как. Разбойники. Потом напоили коней. Дали вон тому парню в зубы и ускакали.

– А связанные, когда развязались, погнались за ними?

– У них же коней увели, куда им было гнаться?

Насреддин вернулся к Симургу. Что за ерунда. Тут, всего в двух днях пути от Ставки скрытого имама, захвачена женщина, охраняемая людьми Ас Сабаха! Кто мог такое вообразить! Может быть, люди, посланные Гаруном аль Рашидом? Насреддин досадливо махнул рукой на себя, ему слишком хорошо было известно качество охранников владетеля полумира. Они его самого не могут защитить в двух шагах от дворца, что тут говорить о каком-то провинциальном колодце и одинокой арбе.

Конечно, Ас Сабах казнит этих нерадивых. Это пусть, но кто такие были напавшие?! Совсем дикари? Из какого-то горного кишлака, но там не может ни под каким видом собраться даже крохотная рать. Тем более что по фирману халифа у дехкан изъято все колющее, режущее оружие.

Сельджуки.

Эти могли бы, но они бы прежде всего прирезали охранников!

Куда теперь отправляться, хоть бы какая-нибудь зацепка. Все прочие расспросы не дали ни малейшего результата.

– Я один в пустыне, и я не знаю, куда мне ехать, Симург, – ишак сочувственно вздохнул.

Дорога прямо – к морю. Поехать, что ли, утопиться, такая мысль сверкнула в сознании Насреддина, но он живо взял себя в руки. В Халеб ему и так было не надо.

Остается каменный монастырь.

Только зачем? Пожаловаться наимудрейшему.

Стыдно.

В любом случае ехать надо. Надо собраться с мыслями.

Насреддин покинул караван и через два часа пути оказался на знакомой тропе, которая шла над обрывом к морю. Оно равнодушно плескалось в десяти метрах внизу по левому боку Симурга. Насреддин ехал погруженный в свои мысли, которые были обращены к только что случившейся истории. Он чувствовал, что в ход событий вмешалась или какая-то очень могущественная сила, или наоборот, вмешалась сила дурная, что еще хуже, логику ее действия предсказать намного сложнее, и сопротивляться тому, что безумно, тяжело.

Тропинка, пробитая, видимо, тысячи лет назад в сухой траве, плавно изгибалась вслед за абрисом берега. Кто только ни хаживал по ней. Но Насреддин был далек от этих романтических мыслей. Перед его глазами стояло лицо Гульджан и при этом как бы подергивалось тонкой пеленой.

Неужели он ее потерял?!

До каменного монастыря было довольно далеко. Насреддин переночевал, укрывшись в тени небольшой встречной скалы, не заснув ни на минуту. И следующей ночью, едва стемнело, снова отправился в путь.

Он приближался к удивительным местам, знаменитым каппадокийским каменоломням. В незапамятные времена, о которых не помнил не только Симург, но и сам Насреддин, а наимудрейший, возможно, только что-то слышал, первые из хозяев этой земли, хетты, добывали камни для своих первых крепостей. Куда исчезли эти хетты, неизвестно, но только пришедшие спустя столетия им на смену римляне продолжили их дело, рубили подходящий по своим качествам камень для возведения своих театров, все углубляясь и углубляясь в гору. Первые дервиши – никто не знает, как их звали и какому богу они поклонялись, – усмотрели в устройстве этих каменоломен полезное для себя свойство. Тоже приложили известные усилия, соединили вырубки, воздвигли стены там, где это было нужно, подвели воду с горного ледника и зажили по своим темным законам.

Вот уже и ворота, неприметные, маленькие ворота, полузакрытые зарослями ежевики. Никаких стражников, просто ворота в скале. Именно здесь оставил Бадруддин ибн Кулар мальчика Саида сколько-то лет назад.