Мы проехали два квартала, потом Зубов резко свернул во двор какой-то панельки и заглушил мотор.

— Выходим, — велел он.

Я приподнялся на локте, попытался открыть дверь и выбраться из салона. Ни хрена не вышло. Салон качнуло, потолок микроавтобуса поехал куда-то влево, к горлу подкатилась тошнота. Пришлось замереть, чтобы не вывернуло прямо на сиденье.

— А что случилось-то? — спросил, ворочая языком с трудом.

На этот раз откат ощущался немного иначе. Будто я пьяный.

«Слишком большая площадь воздействия, — с готовностью пояснил Мозгоед. — Ты и есть сейчас пьяный. Но только по-нашему, по-телепатовски».

— Ничего не случилось. — Цербер вылез, обошёл машину, рванул на себя боковую дверь. — Ты совсем перестал соображать, Рубин? Тачка числится за конторой. Завьялов через десять минут закончит у ворот, вернётся на стоянку и увидит пустое место. Думаешь, он будет плакать и рвать на себе волосы? Хрен там. Сразу подключат ментов.

Я подумал. Соображалось плохо, но в целом мысль дошла.

— Он поймёт, что машину угнали.

— Правильно, — кивнул цербер.

Он подхватил меня под мышки и выволок наружу. Ключи из замка вытаскивать не стал. Наоборот, оставил в зажигании и дверь водительскую прикрыл неплотно.

— Теперь реально угонят, — заметил я.

— Вот и славно. Значит, поедет дальше без нас.

Логично, чего уж. Цербер как-то умудряется выжимать здравый смысл в любой ситуации.

Стоило Зубову меня отпустить, колени подогнулись, и я поехал спиной по борту вниз, к асфальту. Рука Зубова тут же цапнула мой воротник, вздёрнула обратно.

— Рубин.

— Ммм.

— Смотри на меня.

Я честно попытался. Рожа старшего воспитателя расплывалась, будто нас разделяло стекло, по которому бежит вода. Из носа снова потекло, машинально вытер рукавом.

Зубов коротко, без замаха, влепил мне ладонью по щеке. Не сильно. Ровно настолько, чтобы в башке щёлкнуло и картинка на мгновение собралась в одно целое.

— Слушай сюда, — заговорил старший воспитатель. — До остановки четыреста метров. Потом сядем на автобус, проедем пять остановок. Выйдем и через два квартала окажемся у промзоны. Если ты вырубишься по дороге, я тебя тащить не буду. Оставлю там, где упадёшь. Понял?

— Ты брешешь… — на моей физиономии появилась счастливая и, по-моему, совершенно дебильная улыбка.

Рука сама собой потянулась к лицу Зубова, пальцы цапнули его за щёку и принялись её трепать.

— У-ти… злой цербер брешет мне как псина… Тю-тю-тю…

Я сюсюкал, будто конченый шизик. Умом понимал — хрень какая-то. Веду себя, словно закинулся дурью или алкашкой. Но сделать с этим ничего не мог. Ещё немного — и у меня, походу, побегут розовые пони.

«Не ссы, Псих, — вылез Мозгоед. — Скоро отпустит. Так бывает, когда ты берёшь чужие эмоции. Много эмоций. Для телепатов, говорю тебе, это как налакаться винищем».

Зубов секунд двадцать молча смотрел на меня. Наверное, прикидывал, как поступить: грохнуть здесь, бросить на хрен идиота или всё-таки дотащить до гаража, а там уже прикопать.

В итоге он просто сгрёб меня за шиворот и потащил прочь со двора. Правда, мы тут же нырнули в соседний. Все они были до жути похожи друг на друга, эти дворы. Детская площадка с облезлой горкой, лавочки возле подъездов, лысые кусты в палисадниках.

Под козырьком стоял мужик. Курил и без какого-либо интереса пялился в нашу сторону. Мимо промаршировала бабка с пакетом, полным бутылок. Бутылки звенели, и этот звон казался мне неимоверно приятной музыкой. Будто в пакете у старухи сидят феечки и звенят крылышками. Я даже попытался догнать бабку, чтобы освободить феечек, но Зубов успел поймать меня за шиворот и ткнуть под рёбра. Для профилактики. Честно говоря, боли не почувствовал вообще.

— Иди ты уже, скотина, — прошипел старший воспитатель.

А я как бы шёл. Старательно ставил одну ногу перед другой. Звучит просто. По факту — самое сложное занятие в моей жизни за все семнадцать лет.

Мир вокруг то приближался, то отъезжал. Звуки приходили с задержкой, будто кто-то криво склеил картинку и дорожку. Асфальт мягко пружинил под кедами, как матрас. В правом ухе стояла тёплая тишина, а в левом гудело.

«Дыши равномерно и глубоко, лучше носом. Надо прочистить мозги», — сказал телепат.

«Не могу. Нос занят. У меня там распустился цветочек. Посмотри. Я его чувствую».

«Тогда ртом, кретин. Главное — дыши».

Он больше не глумился. Говорил редко, короткими фразами, будто экономил силы. Мне даже стало любопытно — можно ли вымотать существо, у которого нет тела. Походу, можно.

На остановке я едва не сел прямо на бордюр. Зубов перехватил меня за локоть и прислонил к столбу.

— Стой, — тихо сказал он. — Соберись уже, кретин. Ты привлекаешь внимание.

Пришлось сделать вид, что я ну очень собранный. Просто король собранности.

Кепку натянул почти на нос, руки сунул в карманы. На остановке торчали человек десять, все они, к счастью, пялились в телефоны.

Хотя один раз чуть не сорвался.

Рядом стояла девчонка лет двадцати, в наушниках, и покачивала головой в такт музыке. И вот эта её башка, качающаяся туда-сюда, показалась мне настолько уморительной, что я заржал. В голос.

Девчонка испуганно отодвинулась. Зубов взял меня за плечо и очень сильно сжал пальцы.

— Ещё раз исполнишь что-нибудь, — тихо сказал он, — я тебя вырублю. Прямо тут.

Это тоже, между прочим, было очень смешно.

К счастью, подошёл автобус. Влезли, встали на задней площадке.

Ехали минут пятнадцать. Всё это время старший воспитатель не отпускал моё плечо. Со стороны, наверное, выглядело даже трогательно — дядя с племянником. По факту он просто следил, чтобы я не улёгся на пол в проходе. Пару раз, когда меня начинало вести, пальцы сжимались так, что трещали кости. Или не трещали… Какой-то звук точно был.

Людей было слишком много. Их ауры маячили перед глазами и делали меня ещё более пьяным. Они расплывались, наползали одна на другую, мешались, как краски в стакане с водой. Тускло-серое от усталости, мутно-жёлтое от чьего-то мелкого страха, оранжевые нити, ещё что-то бурое. Целый автобус эмоций, и все они лезли ко мне разом.

Начало мутить по-настоящему.

«Не смотри, — велел Мозгоед. — Закрой глаза, придурок. Ты сейчас как алкаш, которому налили ещё».

Я закрыл. Стало легче.

Вышли за две остановки до нужного места. Дальше был самый весёлый отрезок пути.

Запомнил его обрывками. Длинный забор из бетонных плит с надписью, которую так и не смог прочитать, хотя честно пытался. Минуты полторы пялился на неё, пока не получил очередной тычок от Зубова. Под ноги попалась арматурина, я чуть не улетел мордой в лужу. Потом, вроде бы, объяснял церберу, что нам непременно надо завести хомячка. Обязательно. Вот прямо сейчас. Зубов мои выкрутасы игнорировал, только шёл быстрее и тащил меня за рукав.

Откуда-то издалека я слышал его голос, ровный и злой: «Шевели ногами, Рубин. Ещё двести метров. Ещё сто».

Врал, тварина, про сто. Их было гораздо больше.

Отпускать начало уже в промзоне.

Просто в какой-то момент я обнаружил, что стою между рядами боксов, дышу как загнанный, а мир вокруг снова стал плоским и нормальным. Никаких феечек. Никакой музыки. Обычные ржавые ворота, лужи, лампа у въезда, качающаяся на ветру.

Зато вернулось всё остальное. Боль в виске. Гул в ушах. И такая слабость в ногах, что колени начали мелко дрожать.

— О, — сказал я. — Кажется, протрезвел.

— Поздравляю, — буркнул Зубов. — Шуруй давай.

Мы дошли до нашего бокса. Цербер поднял рольставню и втолкнул меня внутрь первым.

Гнус и Сиротин сидели за столом.

Толик что-то жевал, у рыжего перед носом лежала раскрытая папка из бункера, он с умным видом водил пальцем по строчкам и беззвучно шевелил губами.

— О, вернулись! — обрадовался Гнус. — Слышь, Псих, а ты чё, совсем светлый ста…

Договорить он не успел.

Цербер сгрёб меня за шиворот, вздёрнул так, что куртка врезалась в горло.

И замер.

Секунду разглядывал моё лицо. Потом медленно, очень аккуратно разжал пальцы. Расправил ладонью воротник, будто извинялся за причинённые неудобства. Отступил на шаг.

— Помню, — сказал он. — Мозги в кашу. Ты предупреждал.

Потом сунул руку под куртку, вытащил пистолет и навёл его мне в рожу. Чёрт… Что-то слишком часто я наблюдаю эту картину.

Толик поперхнулся, вскочил на ноги, опрокинув стул. Люк оторвался от папки, поднял голову. На физиономии рыжего появился интерес.

— Иван Сергеевич!.. — начал Гнус.

— Сядь, Никонов! — рявкнул старший воспитатель.

Толик одной рукой нащупал перевёрнутую табуретку и вернул свой зад на место.

— Значит, так. — Зубов держал ствол ровно, привычно. — Я тебя сейчас угандошу, кусок ты дебила. Твои тайны нам слишком дорого выходят. Из-за них меня сегодня превратили в грёбаный столб. Не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. И мне, знаешь, впервые стало очень неуютно. А я, Рубин, за сорок семь лет такого не испытывал. Мне не понравилось. Рассказывай. Всё. С самого начала.

Я вытер под носом тыльной стороной ладони. Крови больше не было, только корка. Движение было скорее автоматическим, чем необходимым.

Ноги держали паршиво, в виске всё ещё вкручивался саморез, и разговаривать хотелось меньше всего на свете.

— Не боишься, что я тебя угандошу быстрее? — поинтересовался я.

Цербер даже не моргнул.

— Не успеешь. Одну пулю точно выпущу. — Ствол чуть качнулся, обозначив моё правое колено, и вернулся обратно. — От пули, так понимаю, дохнут даже телепаты.

В гараже стало очень тихо.

Челюсть Толика медленно поехала вниз.

— Какие… — Гнус сглотнул. — Какие, на хрен, телепаты?

— Вот и я хочу узнать, Никонов, — сказал Зубов, не опуская ствол. — Сиди тихо. Тебе тоже будет полезно послушать.

Я доковылял до дивана и сел. Точнее, упал. Ствол при этом никуда не делся, продолжал смотреть на меня, только теперь чуть сверху вниз.

По большому счёту, деваться некуда. Даже если бы захотел соврать, сил на приличное враньё уже не осталось. А врать плохо — хуже, чем не врать вообще.

Ладно. Значит, отдадим ровно столько, сколько надо. Ни граммом больше.

— Убери пушку, — сказал я. — Расскажу.

— Пушка не мешает разговаривать, — резонно возразил цербер.

— Мешает. Отвлекает.

Зубов подумал секунду. Потом опустил ствол, но убирать совсем не стал. Так и держал в руке.

— Слушаю.

— Панацея сказала правду. Я телепат.

— Панацея⁈ — у Гнуса мгновенно изменилось лицо. — Вы видели Панацею⁈ Говорили с ней?

— Да твою ж мать… — Зубов резко повернулся к Толику. — Заткнись. Я и так на взводе, за себя не ручаюсь. — Затем снова посмотрел на меня: — Продолжай, Рубин.

— Началось после бункера, — заговорил я. — Три… нет, четыре дня назад. Выбрался оттуда, и понеслось. Я вижу людей не так, как вы. — Пришлось поискать слова, потому что раньше никогда никому это не объяснял. — Вокруг каждого человека висит дымка. Цветная. У каждого цвета своё значение. Страх — болотный, жёлтый. Ярость — красная, мутная. Азарт — оранжевый. Стыд — розовый. Ложь я тоже вижу, она отдельной ниткой идёт.

Гнус медленно поднял руку и потрогал воздух возле собственной башки. Потом посмотрел на пальцы. Господи, ну что за придурок.

— Дальше, — велел цербер.

— Могу залезть человеку в мозги. Посмотреть, что там лежит. Воспоминания, в основном. Могу оттуда что-нибудь вытащить и показать ему же. Так, чтобы он видел это по-настоящему, глазами.

Зубов не шевельнулся. Только пальцы на рукоятке сжались чуть плотнее. Он вспомнил лес, дождь, пацана в форме с чёрным пятном во всю грудь.

— Могу ударить, — закончил я. — Прямо по мозгам. Человека вырубает. Как Штыка, вы это видели. Кабана тогда в столовой крыло тоже из-за меня. Показал ему кое-что. Ну… в бункере вы сами видели.

Зубов молча разглядывал меня, и рожа у него была не удивлённая. Совсем.

— Телепаты, — произнёс он наконец, будто пробовал слово на зуб. — О них нет ни слова ни в одном архиве. Огневики есть, кинетики, биокинетики, технари. А телепатов — нет. Нигде. Ни строчки. Кто-то очень хорошо подчистил эту информацию. Не думаю, что ты первый.

«Осторожно, Псих, — вылез Мозгоед. — Фильтруй, что рассказываешь. Пусть думают, что всё-таки первый. Так лучше».

Зубов развернулся, прошёл к столу, наконец-то сунул пистолет за пояс. Постоял, глядя на разложенные стопками бумаги из бункера. Взял одну, повертел, положил обратно.

— Тогда ещё один вопрос. Апогей сказал, что абсольвиум для вас опасен. Чем сильнее одарённый, тем ему хуже. И что у инквизиторов в голове стоят чипы. Но ты захреначил четверых в бункере. Имею в виду тех, которым влез в голову. Это как?

— Апогей⁈ — у Гнуса стало обиженное лицо. — Вы что, ещё и Апогея видели? Хрена се. А мы тут сидим, как идио…

Цербер резко переместился к Толику и отвесил ему подзатыльник. Пацан даже не успел договорить.

— Повторяю последний раз. Заткнулся и слушаешь, — ласково посоветовал Гнусу Зубов. — Ну? Рубин? Что там с этим сраным абсольвиумом?

Вот это был опасный вопрос. Потому что честный ответ звучит как «не знаю», а Зубов «не знаю» не любит.

— Не в курсе, — сказал я. — Реально не в курсе. У меня с абсольвиумом очень странные отношения. Не чувствую его, и всё.

Зубов очень медленно кивнул. Не одобрительно. Задумчиво. Мол, интересный ты пацан, Рубин. Не пойму тебя совсем.

— Я сразу понял, — сказал вдруг Сиротин.

Мы все трое повернулись к нему. Рыжий по-прежнему сидел за столом, над раскрытой папкой.

— Чего ты понял? — осторожно спросил Гнус.

— Что он телепат. — Люк говорил ровно, без выражения. — Ещё в интернате. Когда Штык упал.

Толик тихо застонал и потёр лицо ладонями.

— Господи, ну и компания… — высказался он с искренним страданием. — Один людям мозги поджаривает, второй всё знает и молчит.

— Сиротин, — позвал Зубов. Голос у него стал нехорошим. — А ну-ка подробнее.

— Я про Дар знаю много, — Люк оставался всё так же спокоен. — Всю жизнь изучаю. Мне мать оставила книгу. Академическое издание, старое. Там про телепатов написано в прошедшем времени. Что была такая ветвь, а потом перестала проявляться.

— Мать, — повторил цербер, будто ему с трудом верилось, что у Сиротина вообще могли быть родители.

— Да. — Рыжий пожал плечами. — Родители у меня были… не знаю, как правильно назвать. Не такие, как все. Мама из хорошей семьи. Встретила отца, сбежала с ним. А они из этих… ну… типа хиппи. Верили, что одарённые — это плохо. Не сами люди, а система. Отец говорил, в Центре реабилитации им ставят чипы, а потом дёргают за ниточки.

Что забавно — отец Люка, по сути, оказался прав. Чипы вроде не ставят, а вот насчёт ниточек, судя по тому, что я увидел и услышал в башне Девятки, — очень верно.

— Мне было пять, когда я начал находить вещи, — продолжал Сиротин. — Ключи там, кольца. Всё, что закатилось или упало. Мама тогда очень испугалась. Мы переезжали. Всё время. Я нигде не жил дольше полугода. В школу не ходил, учился дома, медосмотры не посещал.

— Слышь, а как это вообще возможно? — удивился Гнус. — Осмотры же обязательные.

— Возможно, если нигде не регистрироваться, — ответил Люк. — Мы жили по дачам, по деревням, по чужим домам. Отец брался за любую работу. Строитель, сантехник, электрик.

Он помолчал. Ровно две секунды.

— Когда они умерли, мне было восемь. Сначала заболела мама, какой-то вирус. От неё заразился отец. Врачей мы не вызывали, в поликлинику не ходили. Ну вот и сгорели.

Ни один мускул у пацана на роже не дрогнул. И дымка вокруг тоже. Ровное серое марево, неподвижное, как всегда.

— Дальше меня забрали в детский дом. Обычный, для маленьких. Там у меня появились первые документы. И там же понял, что теперь надо быть осторожным. — Люк снова пожал плечами. — Меня два раза усыновляли. Первый раз сбежал через месяц. Просто ушёл. Меня нашли и вернули. Второй раз понял, что бегать глупо, всё равно вернут. Поэтому сделал так, чтобы они сами меня отдали. Три месяца вёл себя невыносимо. Врал, воровал, ломал вещи. Один раз поджёг занавеску на кухне. Не сильно, просто чтобы испугались. Через три месяца они написали отказ. В тринадцать меня перевели в Инкубатор. Из детдома отдают либо в семью, либо туда. В семью меня уже никто не брал, я постарался.

— Ну ты пипец, пацан… — протянул Гнус. — Многие мечтают, чтобы их усыновили. Ну… те, у кого нет родаков. А ты…

— Ты дебил? — Люк задал вопрос таким же безразличным голосом, от этого он прозвучал особенно обидно. — Если б меня привели на медосмотр, который проводит Центр реабилитации Раменского, я бы сразу попал на учёт.

— И что? — Толик искренне не понимал, в чём проблема. — Стал бы официально одарённым, глядишь, попал бы в Авангард. В Девятку нет, это понятно, а вот где-нибудь в небольшом городишке мог бы работать… ну, не знаю… в полиции, искать пропажи или взрывчатку.

— Так не всё просто, — ответил я вместо Сиротина.

Зубов вытащил сигареты. Вытряхнул одну, покатал в пальцах, но прикуривать не стал. Просто стоял и смотрел в стену над моей головой. Он вообще перестал слушать Сиротина после «мне было восемь» — я это видел по его дымке. По чёрному мареву поверху бежала белёсая ртутная нитка, и она не пропадала уже минуты три. Цербер принял какое-то решение, и оно вызывает у него азарт, уверенность, что так он сможет получить желаемое.

Наконец цербер сунул сигарету обратно в пачку, убрал её в карман. Повернулся ко мне.

— Ладно, — сказал он. — Теперь понятно, что нам надо делать.

Что-то в его голосе мне сразу не понравилось. Так говорят люди, которые всё уже придумали и обсуждать не собираются.

— Ты пойдёшь в Девятку, Рубин, — Зубов смотрел на меня совершенно спокойно. — Не в гости и не в качестве ручной собачки Апогея, чего бы он там ни затеял. Ты станешь её членом.

Сначала мне показалось, что это такая хреновая шутка, но через пару секунд я понял — Зубов ни черта не шутил.