Дверь в конце коридора выглядела так, будто её специально прятали от посторонних глаз. Ни таблички, ни ручки. Серая, сливающаяся со стеной. Замка тоже не было, только маленькая клавиатура сбоку, на уровне пояса.

Зубов набрал код. Три, один, семь, семь, звёздочка.

Замок щёлкнул.

«Ну надо же, — хмыкнул Мозгоед. — Не соврала. Я, если честно, ставил на то, что за дверью нас встретят с распростёртыми объятиями и „стрелой“».

Мы скользнули вперед. Сначала Зубов, я за ним. Там и правда обнаружилась техническая лестница. Голый бетон, железные перила, лампы в решётчатых плафонах. Никаких белых ковров. Здесь, видимо, Девятка не ходит. Тут бывают только сирые и убогие простецы из персонала.

— Вниз, — велел цербер. — Не бежим. Бегущего слышно. Двигаемся быстро, но тихо. Чёрт его знает, вдруг засада. Не особо я блондиночке доверяю.

Мы рванули по ступеням.

Двадцать пять этажей — очень много, если считать их собственными ногами. Спускаться, конечно, легче, чем подниматься, но приятного тоже мало. Пролёты слились в один. Бетон, поворот, бетон, поворот. Я сбился на четырнадцатом и дальше вообще перестал считать. Главное — не проскочить мимо второго. Так понимаю, выход на парковку будет именно через прачечную.

Зубов шёл первым и двигался он слегка нелепо. Правую ногу на каждой ступени ставил боком, чуть развернув стопу, вес переносил осторожно, будто проверял, выдержит или нет. Похоже, спуск для его колена хуже подъёма.

При этом дышал бывший вояка ровно. И ни разу не взялся за перила.

На двенадцатом снизу донеслись голоса. Двое, мужские, ленивые. Обсуждали, кому идти за кофе.

Цербер тормознул. вскинул кулак. Типа, сигнал, что надо замереть. Мы вжались в стену за поворотом пролёта. Через пару мгновений голоса начали удаляться, хлопнула дверь, стало тихо.

— Дальше, — коротко приказал старший воспитатель.

На площадке второго этажа лестница упёрлась в железную дверь. По трафарету на ней была выведена жирная двойка, ниже, помельче — «Хозяйственная служба».

Зубов приоткрыл створку на ладонь, постоял, послушал. Потом толкнул её и попёр вперёд, как к себе домой. Я двинулся вслед за ним.

Место, в котором мы оказались, сильно отличалось от двадцать пятого этажа. Там, наверху, — мрамор, звёздное небо на потолке и ковры цвета первого снега. Здесь — линолеум в бледную крапинку, стены до половины крашеные грязно-бежевым, убогие лампы дневного света под потолком, половина из которых моргает как в припадке. По правой стене тянулись двери: «Кастелянная», «Инвентарь», «Комната отдыха персонала», «Заготовочный цех». От последней несло свежеприготовленной жратвой так, что у меня скрутило желудок.

А ещё тут народу было как на городской площади.

Две тётки толкали нам навстречу тележку с посудой. Мужик в синем комбинезоне сидел на корточках у стены и копался в распотрошённом пылесосе. Мимо прошмыгнула девчонка с гладильной доской под мышкой. Сначала в одну, а потом в другую сторону промаршировали уборщицы. Из «Комнаты отдыха» доносился звук телевизора и чей-то смех.

Двадцать пятый этаж кто-то же должен обслуживать. Стирать десять одинаковых белых курток, менять простыни, готовить жратву, драить полы, по которым ходят небожители. Никакой магии. Просто куча персонала, обеспечивающего комфорт Девятке. Ради девяти грёбаных супергероев здесь держат штат как в приличной гостинице.

На нас с Зубовым никто не обращал внимания. Вообще. Впрочем, выглядели мы обычно, даже скромно. Вполне можно принять за обслугу. Или за уборщиков, которые заскочили перекусить. К тому же люди в коридоре двигались быстро, каждый по своему делу, и глаза у всех были опущены. Профессиональная привычка. Персоналу положено оставаться невидимым.

— Не мельтеши, — бросил цербер, не поворачивая головы. — Сойдём за своих.

Коридор упёрся в широкую дверь с выцветшей наклейкой. Стиральная машина и перечёркнутый утюг. Старший воспитатель приоткрыл створку, заглянул, махнул мне рукой и проскользнул внутрь. Я — за ним.

В прачечной стояла нереальная жара. Такая, что футболка прилипла к спине через три шага, а куртка начала ощущалась как зимний пуховик. В два ряда гудели барабаны стиралок, шипел пар из-под потолочных труб, вдоль прохода выстроились тележки, доверху набитые бельём.

У сушильных машин работали три женщины в халатах. Вернее, работали две. Одной на вид было лет тридцать, второй — не меньше сорока. Третья, молоденькая и смазливая, сидела на перевёрнутом ящике, скручивала полотенца. И трындела за всех сразу.

— … да ты чё! — выкрикнула она. — Утром я встретила Стикса на восемнадцатом. Он был в халате. Видимо, шёл из бассейна к себе наверх. Танечка, в халате! А под халатом НИ-ЧЕ-ГО!

— И? — поинтересовалась одна из её товарок.

— И хрен мне в нос! Прошёл мимо, даже не глянул. — Девчонка обиженно шлёпнула полотенцем по колену. — Я, между прочим, губы накрасила, за укладку вывалила баблища. К восьми утра бегала в салон. Весь день хожу как дура с укладкой и накрашенными губами.

— Дура и есть, — флегматично отозвалась та, что постарше, не отрываясь от загрузки белья в машинку. — Ты хоть знаешь, что про Стикса говорят?

— Ой, я тебя умоляю, — отмахнулась молоденькая. — Про всех что-то говорят.

— Про всех, да не так. У него на этаже вообще девочки не работают. Только парни. Думаешь, почему?

— Потому что он сладкая булочка? — молодая идиотка восторженно закатила глаза.

— Нет! Кретинка, блин. Потому что бабы под него стелятся пачками, а потом с мужьями разводятся и в петлю лезут от неразделённой любви. Он же нас всех считает мебелью. Красивой и полезной. Которую можно использовать.

— А я вот согласна, чтобы он меня использовал… — протянула девчонка.

— Тьфу ты! — в сердцах плюнула старшая. — Ну точно кретинка.

Мы двинулись вдоль ряда стиральных машин. По-другому к двери, ведущей на парковку, не добраться. Тётка постарше подняла голову, скользнула по нам взглядом.

— Мужчины, вы к кому?

— Вентиляция, — бросил Зубов, не сбавляя шага. — Второй контур.

— А, ну наконец-то! — обрадовалась она. — Вы там гляньте, у нас над третьей сушкой второй месяц свистит. Заявку писали, писали…

— Глянем.

Я покосился на цербера. Нет, всё-таки польза от него несомненная. И главное — как быстро словился. В таком здоровенном здании по-любому что-то всегда не работает.

В дальнем конце прачечной обнаружился узкий проход между стеллажами с чистым бельём, а за ним — вторая дверь, поуже первой. Обшарпанная, с погнутой ручкой и табличкой «Служебный выход. Стоянка».

Зубов налёг плечом. Створка скрипнула и открылась. За ней начиналась ещё одна лестница. Тесная, раза в два уже той, по которой мы спускались с двадцать пятого.

— Вниз, — сказал старший воспитатель.

— Да ладно, — хмыкнул я ему в спину. — Думал, наверх надо.

— Юморишь, — с пониманием отозвался он. — Это хорошо. Сейчас, как тебя хватится Апогей, самое веселье начнётся. Там твоё чувство юмора будет очень кстати.

Спустились сначала до первого этажа, потом ещё на один пролёт, до минус первого.

Цербер снова осторожно приоткрыл дверь, только выходить не торопился. Чёрт его знает, что там, на стоянке.

Я выглянул из-за плеча воспитателя, посмотрел через щель.

Подземный паркинг. Низкий потолок с рёбрами перекрытий, ряды ламп через каждые десять метров, разметка на полу, гулкое эхо от собственных шагов. Десятка полтора машин вдоль стены. Дальше — будка, полосатый шлагбаум и единственный выезд, уходящий наверх.

Нам оставалось преодолеть последний отрезок пути, и всё, мы на свободе.

Но, как всегда бывает, именно здесь, на финальном этапе, возникла проблема. Проблемища даже, я бы сказал.

Проезд перекрывал микроавтобус. Серый, без надписей, с заляпанным номером. Рядом стояли пятеро парней в чёрных костюмах. Один говорил по рации, второй курил в стороне, третий пялился в стену напротив с видом человека, которому очень скучно и очень всё надоело. А вот двое выглядели вполне бодрыми и настроенными по-боевому. Пиджаки эта парочка сняла, так что прекрасно можно было разглядеть «стрелы» на поясе.

У того, что с рацией, правую щёку пересекал шрам.

«Завьялов, — хмыкнул телепат. — Ну не прелесть ли».

Мы с Зубовым синхронно сдали назад, дверь тихонечко прикрыли. Не спеша, чтобы движение не бросилось в глаза.

— Ждут, — тихо сказал цербер.

— Нас?

— Нет. Приказа или задачи. — Он задумался на мгновение. — Похоже, торчат тут просто без дела.

«Согласен с солдафоном, — поддакнул Мозгоед. — Стоят, ждут распоряжений. Только нам от этого не легче».

Вот тут сложно поспорить. Инквизиторы один чёрт перекрывают единственный выход. По хрену, скучающие они или сильно мотивированные, нам все равно не пройти.

Я быстро прикинул расклад. Вернуться и поискать другой путь? Так его нет. Панацея дала один маршрут, и заканчивается он ровно этими пятью красавцами.

Ладно. Значит, будем работать с тем, что есть.

Посмотрел на их дымку. Точнее, на то, что было вместо дымки. Мутная плёнка, неподвижная, а в районе затылка — ровный кружок пустоты. Будто кто-то вычертил в ауре отверстие циркулем.

Так-то я вполне могу залезть парням в башку. Проверено. В бункере четверо ублюдков в чёрном разом свихнулись, и капсулы в черепах им ни хрена не помогли. Правда, тогда моим телом рулил Мозгоед, но принципиально это ничего не меняет.

Другой вопрос: если полезу к инквизиторам — наслежу.

«О, смотри-ка, — оживился телепат. — Кто-то начал соображать. Ты теперь сначала думаешь, а потом действуешь. Прогресс».

«Слышишь, вместо того чтобы глумиться, лучше бы помог».

Один из инквизиторов зевнул, отошёл к стене, потянулся. Второй посмотрел на часы.

Время, кстати, поджимает. Апогей закончит беседу с Раменским, выйдет в коридор и обнаружит, что гости испарились. Если уже не обнаружил.

Зубов сунул руку под куртку.

— Не вздумай, — сказал я тихо.

— У тебя есть другой вариант? — цербер посмотрел на меня с сомнением. — Давай только на этот раз без трупов. Мне по хрену, даже если они все сдохнут, но убивать этих… — он помялся, — убивать инквизиторов будет глупо.

Варианта, если честно, ещё не было. Была мысль, которая появилась секунду назад и пока не оформилась во что-то приличное.

По парням в чёрном бить нельзя. Телепатия оставит след, который моментально вычислят остальные. Тогда они наверняка будут знать, что мы ушли через парковку. Возникнет логичный вопрос, кто нас направил. Подставлять Панацею не хотелось бы. Бесит она меня все так же, но девка как-никак помогла. И не важно что ею двигало.

Однако никто не мешает мне использовать зевак, которые толпятся возле забора. От нашей стоянки до фасада метров сто, может, чуть больше. Навскидку…

«Мозгоед. Ты людей чувствуешь? Там, за углом».

Пауза.

«Чувствую».

«Достану?»

Телепат помолчал ещё секунды три. А потом захихикал. Мерзенько так, с явным удовольствием.

«Так вот что ты задумал, — он был явно доволен. — Снова хочешь наглым образом попользовать простецов? Как бедолагу Бурого? Да ты настоящий одаренный, Псих. С каждым днем все больше и больше кладешь болт на людей.»

«Заткнись и говори по делу».

«По делу — сто метров и стена. Откат будет нехилый. Бей не точечно, а размазывай по всей толпе. Тебе надо всех разом качнуть».

— Рубин, — процедил Зубов. — Ты завис. Что происходит?

— Стой и не мешай, — огрызнулся я.

Цербер открыл было рот, но передумал.

Я протиснулся мимо него вперёд, осторожно приоткрыл дверь, чтобы убрать хотя бы эту преграду. Закрыл глаза. Так проще сосредоточиться.

Внутри, под солнечным сплетением, привычно начала собираться холодная ртутная тяжесть. Поднялась к горлу, потом к переносице. Дышать стало трудно, будто на грудь надавили коленом.

Теперь надо понять, какую эмоцию собираюсь плеснуть на людей…

Страх. Паника. Злость. Агрессия. Вот что мне нужно.

Я попытался вытащить из головы воспоминания.

Ночь, задний двор Инкубатора, четверо идут по лужам, и деваться некуда. Напротив стоит Бурый и помахивает железякой.

Следом — другое.

Крысы. Много крыс бегут за мной по бункеру. Одна прыгает вверх и цепляется зубами за рукав…

Чёрт! Ни хрена не страшно. Я сам не знаю ни страха, ни паники. Мне нечего вспоминать. Чтобы заставить людей чувствовать, я должен чётко понимать, каково это… Сука, сука, сука!

«Не своё воспоминание бери, придурок, — процедил Мозгоед. — ты же пристукнуты, у тебя большинство эмоций атрофированы. Бери чужое».

И правда.

Ювелирка.

Женщина в светлом пальто. Дуло в двадцати сантиметрах от её лица. Она не двигалась, не орала, не просила. Просто хлопала глазами. По щеке медленно катилась одна-единственная слеза, а обе ладони лежали на животе. Вот там был страх. Такой, что выть охота.

Взял.

Парень с обручальным кольцом. Как он лёг на пол, лицом в плитку, и дышал часто-часто, короткими глотками, будто ему воздуха не хватало. Он не за себя боялся, а того, что не успеет увидеть свою девушку и подарить ей это грёбаное кольцо.

Взял.

Кассирша за прилавком. Тушь чёрными полосами по щекам, руки прижаты ко рту, чтобы не закричать. Скулила тоненько, на выдохе, как щенок.

И последнее. Тощий в лыжной маске. Как его плющило и колбасило от дури. Как тряслись руки, как он дёргал плечом и всё время чесал шею под тканью. Как орал «на пол, СУКА!» — потому что внутри всё горело и требовало выхода.

Взял и это.

Меня начало трясти.

Чужой страх — гадкая, оказывается, штука. Как и чужая агрессия. Они не будоражат кровь и не бодрят, просто заливают нутро, как ледяная вода. Живот скрутило. Ладони моментально стали мокрыми. Захотелось встать и куда-нибудь бежать, всё равно куда, лишь бы не стоять на месте. А поверх этого, снизу, поднималось тупое злое желание кого-нибудь ударить. Хоть кого. Хоть Зубова, например.

«Хватит, — резко сказал телепат. — Хватит! Не набирай больше, сорвёшься».

Волной кидать нельзя. Волна пойдёт по всей стоянке и накроет парней в чёрном.

Я скомкал всё, что набрал, в один плотный шар. Ртутный, тяжёлый, холодный, он ворочался внутри, как живой.

Прицелился дальше и правее. Туда, за угол здания, за бетон, где решётка и толпа с цветами. Только потом швырнул.

Ртуть ушла разом.

В носу лопнуло, из виска будто выдернули кусок. Правое ухо залило горячим. Меня повело вбок, я приложился плечом о косяк и медленно поехал вниз.

В ту же секунду со стороны улицы раздался крик.

Сначала заголосила одна женщина. Тонко, на высокой ноте. Следом вторая. Потом взвыли уже несколько голосов. В этот вой вклинился мат и громкое «сдохните, твари!», потом короткий, захлёбывающийся визг, будто кого-то топчут ногами.

Рация в руке Завьялова захрипела.

Шрам вскинул её к уху, выслушал. Секунду стоял с ошарашенной рожей.

— Все к воротам! — рявкнул он. — Там массовый психоз! Он, по ходу, где-то рядом. Бегом!

В одно мгновение инквизиторов сдуло с места. Они дружно рванули к выезду с парковки. Микроавтобус остался стоять. С распахнутой водительской дверью.

«Псих, поднимайся, — очень спокойно сказал телепат. — Прямо сейчас поднимайся».

А я бы и рад, но не получалось. Ноги отказывались слушать команды мозга, в глазах всё плыло.

Зубов сгрёб меня за шиворот и поволок к машине, пригнувшись, вдоль ряда припаркованных тачек — так, чтобы нас не было видно от будки. Затолкал в салон через боковую дверь, головой вперёд. Сразу же закрыл салон. Я въехал лбом во что-то жёсткое.

Сам он прыгнул за руль.

Двигатель уже работал. Но самое смешное — никто из инквизиторов, убегая, не догадался вытащить ключи. Потому что никому из них не могло прийти в голову, что найдутся идиоты, способные угнать их машину.

Микроавтобус дёрнулся, коротко провизжал резиной и покатил к шлагбауму.

Я приподнялся на локте.

— Лежи, — не оборачиваясь, велел Зубов.

— Вообще не вопрос, — ответил я воспитателю и плюхнулся обратно, на сиденье.

Из будки высунулся охранник. Посмотрел на машину и тут же исчез. Шлагбаум пополз вверх.

Он узнал машину и решил, что кто-то из инквизиторов сидит за рулём. Все убежали к воротам, а один перегоняет автомобиль.

Мы вылетели по пандусу наверх.

Справа, за углом здания, у главных ворот творилась феерия.

Люди висли на решётке, как обезьяны. Они лезли на прутья молча, сосредоточенно, по головам друг друга. В этом реально было что-то пугающее. Какая-то девица вцепилась ногтями в лицо мужику, который был выше её на две головы. Мужик отбивался руками и ногами, без разбора, куда попадёт.

Прямо у ворот пятеро месили друг друга с таким вдохновением, будто всю жизнь этого ждали. Не дрались — именно месили. Один сидел верхом на втором и колотил его затылком об асфальт, размеренно, словно гвоздь забивал. Рядом парень в кожанке держал мужика за руку и выворачивал бедолаге конечность вбок. Тот орал не своим голосом, пытался отбрыкиваться. Ещё один вообще упал на колени, встал на четвереньки и вцепился зубами какому-то парню в икру.

Ещё один торчал башкой в решётке. Как его туда засунули и, главное, как он в принципе ухитрился пролезть между прутьями, вообще непонятно. Мужик хрипел, дёргался, но всем было на него плевать. Наоборот, по спине бедолаги остальные уже карабкались наверх.

На асфальте валялись цветы. Мятые плакаты. Чей-то ботинок.

Охрана в костюмах пыталась отдирать людей от прутьев и тут же получала по морде.

Рядом маячили инквизиторы. У каждого в руке виднелся сканер. Парни в чёрном активно размахивали ими в разные стороны, пытаясь определить след телепата.

Дебилы.

Зубов вывернул налево и утопил педаль в пол.