Прощание вышло трогательным и драматичным. Алла повисла на шее у Зубова так, что он ее еле отодрал. Она что-то жарко шептала ему в ухо и не хотела разжимать рук. Слава богу, я не слышал, что именно бубнила парикмахерша, иначе меня стошнило бы прямо на крыльцо. Судя по выражению лица и по ярко полыхающей ауре, это была какая-то несусветная чушь.

К счастью, я успел вернуться в салон ровно за пять минут до появления этой сладкой парочки. Зубов зыркнул на меня, отвел взгляд и сделал вид, будто это не он полчаса назад устроил в подсобке интимные игрища. И почти сразу засобирался. Сказал, что цвет получился и так зашибательский, больше ничего не надо.

Алла тоже больше не рвалась куда-то звонить и что-то рассказывать. Так понимаю, Зубов проехал ей по ушам насчет моей природной скромности и нежелания получить статус народного героя. Потому что в мою сторону брюнетка теперь косилась с уважением и даже какой-то гордостью. Будто я ее племянник, а не цербера.

Сразу из салона мы направились на барахолку. Она находилась в соседнем районе. Рынок, на котором можно найти все. К сожалению, только зря потратили время.

Мы обошли всю территорию базара, от ржавых холодильников до рядов с ношеным тряпьем. Проекторов там не было. Зато обнаружилась куча вещей, которым место на свалке, но их почему-то продавали за деньги. Кассетный магнитофон без крышки. Ламповый телевизор с треснутым экраном. Пылесос, обмотанный синей изолентой в семи местах.

Зубов подходил к барыгам, спрашивал ровно одно и то же — есть ли в продаже картриджный проектор. Ему отвечали одинаково: нету, парень, и не будет, кому это старье надо. Я с такого ответа сильно посмеялся. Будто остальной товар на барахолке новый.

Следующим этапом была городская библиотека. Там нас тоже ждал полный провал. У них имелся только кинопроектор, а нам такой без надобности. На нем крутят бобины с пленкой.

К обеду мы добрались до местного музея. Я к этому времени уже вообще ничего не хотел, кроме одного, — вернуться в гараж и закинуть в себя банку тушенки. С утра ничего не ел. Однако Зубов с фанатичным рвением продолжал свои поиски, и обратная дорога нам пока не светила.

Мозгоед несколько часов сидел молча, ровно с того момента, как мы вернулись в салон. Он напряженно о чем-то думал. Я теперь ощущал это как легкое давление в башке. Прямо в самом центре серого вещества. Что-то новенькое, кстати. Прежде наше взаимодействие с телепатом не имело физического выражения.

Музей располагался в старом трехэтажном здании, с колоннами и облупившейся штукатуркой. Над входом был растянут выцветший баннер: «До Года Ноль. Постоянная экспозиция».

— Последний вариант, — сказал цербер, разглядывая афишу. — Если проектора нет здесь, то в городе больше искать негде. Остаются только частные коллекции. Тогда придется менять тактику и действовать иначе.

— Как? — покосился я на старшего воспитателя.

— С нарушением уголовного кодекса, — мрачно ответил он и двинул к кассам.

Я посмотрел ему в спину, хмыкнул сам себе под нос и потопал следом. Можно подумать, в музее нам проектор подарят. Очевидно же, его отсюда тоже придется забирать не совсем честным путем.

Билеты на нужную нам экспозицию стоили копейки. Тетка в кассе даже не подняла взгляд, оторвала два корешка и снова уткнулась в кроссворд. Гардеробщик вообще спал сидя. Никому до нас не было никакого дела.

Зал «До Года Ноль» находился на втором этаже.

Мы поднялись по широкой лестнице с истертыми мраморными ступенями. Наверху коридор расходился в две стороны. Слева — живопись, справа — технические приколюхи прошлого.

Зал оказался просторный, с высокими окнами. Вдоль стен стояли витрины, между ними — стенды с фотографиями и стеклянные, вытянутые тумбы с различными экспонатами. Чего тут только не было. Старые проводные телефоны, компьютеры размером с небольшой шкаф, древние фотоаппараты. В том числе нелепая «гармошка» с объективом, закрепленная на трех ногах. Магнитофоны, радиоприемники, первые игровые приставки. В общем — целая эпоха, аккуратно разложенная по стеклянным гробам.

В самом центре зала, на отдельном постаменте, мы увидели то, что искали половину дня.

Тренога. Черный пластиковый корпус. Круглый объектив. Точь-в-точь как тот, что был в бункере, только этот отмыт до блеска и подсвечен лампочками.

Внизу имелась табличка: «Проектор картриджный, служебный. Эксплуатировался в учреждениях до Года Ноль. В рабочем состоянии».

Народу в зале оказалось многовато. Но в большей мере это были дети. Две училки притащили на экскурсию младшеклассников-семилеток. Человек двадцать. Они создавали столько шума и суеты, что хотелось взять парочку за шиворот и объяснить им правила хорошего поведения. Детишки бегали от экспоната к экспонату, от витрины к витрине, хихикали как дурачки и громко переговаривались. Судя по несчастным лицам училок, они и сами были не рады, что поперли подопечных в музей.

Помимо школьников по залу бродили пара пенсионеров и парень с девушкой. Последние явно пришли не за историей, а погреться и потискаться. Они то и дело норовили зажаться в углу, но ради приличия делали вид, будто сильно восхищены экспозицией.

Зубов прямой наводкой двинул к проектору, встал рядом. Затем начал медленно перемещаться вдоль постамента, разглядывая крепления на ножках. Я решил не мешать человеку продумывать преступление века и отошел к окну. Просто представил полицейскую сводку, и мне стало смешно. Группа неизвестных украла из городского музея на хрен никому не нужный проектор.

Экскурсия с младшеклассниками добралась до середины зала. Одна из училок что-то бубнила про технический прогресс, но ее вообще никто не слушал. Вторая пыталась каждые две минуты собирать детей в кучу, выходило у нее это слабенько. Школьники даже не скрывали, как им глубоко насрать на историю родной страны.

Еще у входа на стульчике сидела старушка-смотрительница в вязаной кофте. Она дремала, то и дело падая подбородком на грудь.

Внезапно мое внимание привлек мужик возле стойки с фотоаппаратами. Поначалу я его даже не заметил. И это странно. Так-то — человек, вполне взрослый, высокий и крепкий, сложно не заметить.

Мужику на вид было лет сорок. Он был одет в темные джинсы и темную спортивную куртку. Обычный. Совершенно обычный, и это, наверное, единственное, что можно о нем сказать.

Я глянул на него, отвернулся. Потом снова посмотрел. Мужик не двигался. Стоял перед витриной, руки в карманах, пялился на технику.

Но главное не это.

Аура вокруг него не шевелилась. У любого человека она живая. Да, черная и неподвижная, к примеру, как у Зубова. Или серая, застывшая, как у Сиротина. Но живая. Тут же дымка была мертвой. Я ощущал ее как покойника поблизости. Даже показалось, что по залу потянулся гниловатый запашок гниения.

Один из школьников, особенно наглый, пробежал мимо мужика, случайно задел его. Этот тип вздрогнул и повернул голову, посмотрел на пацана с откровенным недовольством. И только в этот момент я увидел — там, где голова, в ауре у него зияла небольшая дыра. Твою ж мать!

«Мозгоед, это инквизитор!»

«Вижу, — моментально отозвался телепат. — Он тебя пока что не заметил. Черт… Не суетись, Псих. Просто не суетись. Похоже, сучьи дети поняли, что из бункера вы утащили картриджи, и устроили засаду там, где есть проектор. Значит, где-то рядом ошиваются его дружки. Псих, медленно возвращайся к Зубову и валите отсюда, пока не поздно!»

Я отлепился от подоконника, спокойненько направился к церберу. Далось мне это спокойствие нелегко. Старший воспитатель все еще кружил возле постамента, разглядывал замок на цепочке, которая тянулась от одной из «ног» проектора к кольцу в полу.

— У фотоаппаратов мужик, — сказал я тихо. — В темной куртке. Это безопасник. Не смотри туда.

Цербер даже бровью не повел. Единственно — спросил:

— Уверен?

— Уверен.

— Еще видишь таких же?

— Нет.

— Плохо. По-любому есть еще. Поодиночке они не работают. Уходим отсюда. Спокойно.

Цербер неторопливо двинулся вдоль витрин к выходу из зала. Я пошел следом. Оба мы сохраняли на физиономиях выражение внимательного любопытства.

Однако уже в следующую минуту все пошло по женскому половому органу.

Динамик под потолком щелкнул и захрипел.

— Уважаемые посетители, — раздался женский голос. — По техническим причинам музей закрывается. Просим вас пройти к выходу. Приносим извинения.

Смотрительница на стуле проснулась, недоуменно завертела головой. Учительницы начали собирать детей в кучу. Я им где-то даже посочувствовал. Потому как дети собираться не хотели и будто назло училкам максимально рассредоточились по залу.

В этот момент мужик в куртке развернулся и уставился прямо на нас с Зубовым. Просто в одну секунду из стороннего наблюдателя он превратился в непосредственного участника. Этот тип даже не пытался больше скрывать, что его интересуем конкретно мы.

— Сука, — коротко констатировал воспитатель, остановившись посреди зала.

И я с ним был полностью согласен. Потому что одновременно с разворотом мужика в куртке центральные двери распахнулись, и на пороге появились двое в черных костюмах. У каждого в руке была «стрела». Ситуация стремительно превращалась в полное дерьмо.

Тут же с другой стороны скрипнула еще одна дверь. Мы с Зубовым оглянулись одновременно. Из служебного входа появились еще трое парней.

Это была хорошо продуманная ловушка.

Пока что нас спасали лишь школьники, с дурной прытью бегающие по залу. Бедные училки убились к чертям собачьим, пытаясь им объяснить, что надо выходить из музея. Еще пять минут назад детишкам в хрен не уперлась вся эта выставка, но сейчас их прикалывал сам процесс глумления над учителями. Надеюсь, пока малолетние придурки рядом, люди в черном не начнут стрелять.

«Пятеро, — сосчитал Мозгоед. — Твою мать…»

«Ты сможешь повторить тот фокус, как в бункере? Готов отдать свое тело во временное пользование».

«Да что ты? — хмыкнул телепат. — Пятеро только здесь, думаю, еще человек десять уже подходят с улицы. Как только вас срисовали, сразу вызвали подкрепление. Ты их за идиотов не держи. Они учатся на своих ошибках. После бункера парни очень хорошо поняли, на что ты способен».

Мозгоед помолчал мгновение, а потом рявкнул так, что у меня заложило уши.

«Визитка Апогея! Звони этому ублюдку. Срочно».

Я настолько охренел от неожиданности заявления, что не сразу сообразил, чего он от меня хочет.

«Это что за новости? Ты же их на дух не выносишь. И я, между прочим, тоже».

«Псих, звони, не тупи! Если инквизиторы тебя заберут, нам мандец. Ты даже приблизительно не представляешь, что нас ждет. Поверь, боль имеет тысячу оттенков, и многие из них просто невыносимы. Единственный, кто способен сейчас вытащить вас с Зубовым из этой жопы, — белобрысый мудак в белой курточке. Доверься мне. Я знаю, о чем говорю. Инквизиторы выпроваживают гражданских. Значит, будет мясо. Не трать время. Звони!»

В общем-то убедительная речь телепата мне совсем убедительной не показалась. Я прямо всеми фибрами почуял подвох. Не в предложении просить помощи у Апогея, а в самой ситуации. В башке вдруг проскочила мысль — а что если меня активно вели именно к этому моменту? Мозгоед вел. Он так активно ненавидел Девятку все это время. Но сейчас в его голосе я уловил очень хорошо скрытое удовлетворение. Так бывает, когда кто-то получил первый результат на пути к глобальной цели.

Скорее всего, я бы проигнорировал слова телепата. Попробовал бы выскочить из зала в толпе детей. Даже посмотрел на Зубова и собрался ему сказать, что школьники — неплохое прикрытие. Один хрен нам терять нечего. Инквизиторы стоят, не двигаются, ждут, пока свалят гражданские. Значит, не будут стрелять.

Но в этот момент один из парней в черном, возле центральной двери, поднял руку и махнул красной корочкой.

— Граждане, быстро покидаем зал, — сказал он громко, чтобы слышал весь зал. — Служба безопасности. Всех просим на выход. В помещении находится опасный преступник.

Учительницы засуетились, принялись с усиленным энтузиазмом гнать детей к дверям. К счастью, дети — это не коровы, их так просто в кучу не соберешь. Пенсионеры засеменили следом. Парень с девушкой, обнимавшиеся у витрины с телефонами, разлепились и потрусили за остальными.

А потом человек в черном показал пальцем на нас, стоящих посреди зала.

— Вы двое. Остаетесь на месте. Ни шага в сторону. Зубов Иван Сергеевич, вы обвиняетесь в похищении несовершеннолетнего воспитанника интерната номер четыре, Рубина Виктора Алексеевича.

Смотрительница вскочила со стула с неподобающей ее возрасту резвостью и тут же принялась энергично помогать училкам. Пенсионеры — хрен с ним, взрослые люди. Влюбленная парочка тоже. А вот за детишек городская управа, если что, головы поотрывает и школе, и музею.

Я развернулся к Зубову, протянул руку.

— Телефон, срочно.

Надо отдать должное, цербера моя просьба удивила, но тратить время на вопросы он не стал. Молча вытащил из кармана мобильник. Он, как и я, понимал: едва последний ребенок покинет зал — нам мандец. Правда, у воспитателя была надежда на мой Дар, это читалось по его лицу. Пока не стал его огорчать, что чудесное спасение под очень большим вопросом.

Я достал визитку и принялся быстро нажимать кнопки.

— Убрать телефон! — рявкнул один из церберов и сделал шаг в нашу сторону.

Я вообще не отреагировал. В трубке уже пошел гудок.

— Приемная Аркадия Воронцова, — пропел мне в ухо женский голос, вежливый и пустой.

— Я сказал убрать телефон! — рявкнул снова инквизитор и рванул вперед.

Вот тут меня, конечно, сильно впечатлил Зубов. Он не знал, кому я звоню и что собираюсь делать, но четко понимал — значит, так надо. Честно говоря, столь мощная вера цербера даже растрогала. Решил, поплачу по этому поводу позже, когда выберемся.

Старший воспитатель кинулся наперерез инквизитору. На бегу схватил с экспозиции старый фотик, ту самую «гармошку» на трех ногах, и с ходу ударил им инквизитора. Реально. Как палкой. Прямо по животу.

— Мне нужен Апогей, — рявкнул я в трубку. — Срочно передайте ему, Витя из ювелирки в полной жопе. Просит о помощи. Срочно. Городской музей. Второй этаж, зал «До Года Ноль».

Скинул звонок, сунул мобильник в карман и присоединился к Зубову. Потому что инквизиторы начали действовать. Пока еще не стреляли из палок, возле двери толкалось пятеро детишек и смотрительница зала, но при этом больше не стояли сложив руки.

«Теперь молись, чтобы этот белобрысый ублюдок был не слишком занят», — буркнул Мозгоед.

Я ему не ответил. По примеру Зубова начал использовать экспозицию в личных целях. Подскочил к высокой стеклянной витрине, в которой лежали выставочные экспонаты старых компьютерных дисков, и со всей силы толкнул ее навстречу несущемуся от центральных дверей инквизитору.

Витрина рухнула красиво. Стекло взорвалось и разлетелось тысячами сверкающих осколков, диски покатились по полу. Что примечательно, разбилась она еще до того, как упала на пол. О голову инквизитора. Этот сразу выбыл из строя. Но еще оставалось четверо.

Зубов тоже не останавливался на достигнутом.

Инквизитор, которому прилетело фотиком по животу, попытался разогнуться и снова броситься вперед. Цербер добавил ему той же треногой сверху, по загривку. Штатив хрустнул и развалился. Парень в черном тюкнулся носом в паркет. Минус двое.

«Мозгоед, а может, все-таки нет подмоги? Может, и сами уйдем».

«Есть. Я их, в отличие от тебя, чувствую. Уже у входа, поднимаются по ступеням».

Хреново. Ну ладно.

Возле Зубова нарисовался еще один инквизитор. Он уже выкинул палку вперед и собирался стрелять. Причем конкретно в меня. Цербер перехватил его руку у локтя, дернул на себя и с разворота засадил лбом парню в переносицу.

— Рубин! — рявкнул воспитатель. — Сзади!

Я крутанулся на месте. От центральных дверей ко мне бежал еще один «безопасник».

Стенд с фотографиями оказался ближе всего. Здоровая деревянная дура на двух ногах, метра под два. На колесиках. Я налег на нее плечом и толкнул инквизитору навстречу. Тот успел отскочить, но сделал это слишком медленно. Деревянная байда задела его плечо.

Со стороны центрального входа раздался радостный визг. Кто-то из школьников уже в коридоре упорно отбивался от училок, пытаясь заглянуть внутрь зала. Такого увлекательного похода в музей они точно не ожидали. Будет что рассказать друзьям.

И в этот момент с улицы донесся звук.

Сначала это было похоже на свист. Высокий, тонкий, он издалека очень быстро приближался к музею. Потом звук начал наливаться, густеть, и через секунду превратился в низкий, тяжелый гул. Стекла в окнах и в витринах мелко задрожали.

Так, наверное, падают метеориты.

Инквизиторы резко замерли, переглянулись. Рожи у них стали кислые-прекислые.

Гул оборвался. Но не просто так, а глухим ударом о землю. Будто кто-то со всей дури долбанул огромным молотком. Здание качнуло, с потолка посыпалась побелка.

Секунду стояла тишина. А потом стена, в которой были центральные двери, разлетелась в мелкую крошку.

Не осыпалась, не сложилась — именно разлетелась, мелкой пылью, будто ее перетерли в кулаке. Нас всех окатило с ног до головы. Меня, Зубова, инквизиторов. Во рту сразу появился привкус побелки, перемешанной с кирпичом, в носу защекотало, на зубах заскрипело. Я не обращал внимания, смотрел на огромную дыру, сквозь которую было видно коридор и еще один такой же проем, но уже ведущий прямо на улицу.

Ну и еще, конечно, смотрел на того, кто все это устроил. На Апогея.

Он шагнул в зал, замер. Белая курточка, растрепанные волосы. Все как положено. Причем если мы были похожи на куски дерьма, усыпанного побелкой и пылью, Воронцов выглядел идеально. Ни одного грязного пятнышка.

Апогей оглядел помещение. Битое стекло, поваленный стенд, разбросанные диски, двоих инквизиторов на полу.

Улыбнулся и радостно поинтересовался:

— Тук-тук. Дома кто есть?