— Алла, — позвал Зубов брюнетку.

Куда там. Она его вообще не слышала и пялилась только на меня. Женщину буквально разрывало на части от восторга. Будто это ее ищет Апогей.

— Да ты посмотри, ну он! Точно он! — Дамочка прижала ладони к лицу, словно пыталась унять жар или определить, не случилась ли у нее лихорадка. Выглядела она со стороны так, будто точно случилась. — Ванечка, да он же герой! Племянник твой — герой! Его хочет наградить сам предводитель Девятки!

— Алла…

Голос цербера звучал… пожалуй, опасно. Я бы на месте Аллочки давно заткнулся, но она за своим восторгом не замечала, что Зубов сильно напряжен. Или второй вариант — старший воспитатель абсолютно прав, брюнетка туповата.

— Да погоди ты! — парикмахерша развернулась ко мне, глаза у неё горели фанатичным огнем. Честно говоря, стало даже как-то не по себе. — Витенька, миленький, а чего ж ты молчал-то? Ты чего там сделал, а? Расскажи! Да позвонить же надо, там номер внизу, я запомнила…

Алла метнулась к стойке, на которой лежал ее мобильник. Ситуация моментально ухудшилась в разы. Эта идиотка и правда собирается набрать горячую линию.

Зубов остановил её на полпути. Просто шагнул наперерез и схватил за руку. Его аура стала совсем черной. Ровной, плотной, без единой прожилки. Такой я её уже видел — например, в лесу, когда он всерьёз собирался пристрелить Гнуса с рыжим.

— Ваня, ты чего? — брюнетка бестолково захлопала глазами. — Больно же.

— Рубин, — позвал меня Зубов.

При этом в мою сторону он вообще не смотрел, пялился только на свою зазнобу.

— Время вышло. Иди смывай.

— А…

Я хотел поинтересоваться, может, стоит все-таки доверить дело профессионалу? А то так смою, что вместо обещанного пепельного блонда выйдет какая-нибудь срань. Хотя что может быть хуже этого сраного блонда? Ну и за Аллочку стало немного волнительно.

Не думаю, конечно, что Зубов настолько псих. Вряд ли он решит грохнуть несчастную парикмахершу прямо тут, в салоне, но чем черт не шутит. Мозгоед прав, мужик конкретно поехал на своих поисках искусственно выведенных одаренных. Ожидать от него можно все, что угодно. А нам только трупа Аллочки не хватает. В довесок к убитым мною инквизиторам.

— Сам справишься, — оборвал меня цербер. — Мы отойдем на пару минут.

Он прихватил Аллу за локоть и буквально потащил в подсобку. Она при этом продолжада ахать охать и тыкать в меня пальцем. Вот дура, блин.

«Не ссы, — высказался Мозгоед вполне спокойно. — Не будет он ее убивать. Одно дело инквизиторы, которых официально не существует. И совсем другое — обычная тетка. Ее по-любому хватятся. Зачем Зубову так подставляться? Сейчас поговорит с ней, мозги на место поставит, и все».

Дверь подсобки закрылась.

Я стянул с плеч накидку, дурацкую шапочку из фольги. Дошёл до мойки, открыл воду и сунул под неё голову.

Тер башку минут пять, пока пальцы не перестали чувствовать разницу между волосами и кожей. Потом выпрямился, вытерся первым попавшимся полотенцем и посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня уставился незнакомый пацан.

Стриженый, белобрысый, с тёмными бровями, которые теперь выглядели на роже приклеенными. Волосы стали не совсем белыми, а скорее пшеничными.

Мозгоед молчал секунды три. Тоже, наверное, изучал мой новый образ.

«Хм», — выдал он наконец.

«Что?»

«Ничего. Весьма неплохо. А в свете того, что твоя рожа снова засветилась на всю Конфедерацию, так даже вообще хорошо».

Я повернулся к подсобке, прислушался.

Из-за двери доносились голоса. Один — ровный, негромкий. Это Зубов. Второй — нервный и расстроенный. Каждые две минуты Алла осекалась и, по-моему, всхлипывала. Потом послышалась подозрительная возня. Прям очень подозрительная. Не в том плане, что кто-то кого-то душил. Скорее кто-то кого-то собирался поиметь.

— Ну вообще жесть… — высказался я вслух и посмотрел на входную дверь.

«Ага, — согласился телепат. — Чувствую себя подростком, чьи родители в соседней комнате решили сделать братика или сестричку. Давай, что ли, на улицу выйдем. Нервирует. Слышишь? Она теперь еще попискивает».

Я точно не хотел ни к чему прислушиваться. Попискивает, повизгивает — вообще никакой разницы.

Натянул кепку прямо на мокрые волосы, толкнул дверь и вышел на улицу.

Прошёл пять шагов и сразу свернул в арку, к мусорным бакам. Решил, это более разумно, чем стоять как идиот возле салона и светить своей рожей во все стороны. Втиснулся в угол между баком и стеной, туда, где сумрак и куда не бьёт свет ни с улицы, ни со двора.

Утро выдалось серым и сырым. Тополя мокрые, асфальт в лужах, где-то за домами раздражающе ныла чья-то сигнализация на машине.

От нечего делать стал разглядывать прохожих. Их тут было до хрена. Район более приличный, чем тот, в котором поселились мы, жизнь здесь активная.

За десять минут мимо арки прошло человек тридцать. Тётка с сумкой на колёсиках. Мужик с портфелем. Двое пацанов моего возраста, оба в наушниках. Бабка с внучкой. Курьер с коробом за спиной.

Ни один не задержал на мне взгляд. Ни на полсекунды.

Пришлось честно признать: цербер оказался прав. Люди действительно не запоминают лица. Люди запоминают картинку. Картинка была — тёмный лохматый пацан в куртке. Сейчас такого нет.

Настроение от этого не улучшилось. Просто был вынужден признать правоту цербера.

Внезапно со стороны небольшого сквера, расположенного прямо напротив салона, донёсся крик. Женский, короткий. Следом мужской голос заорал что-то невнятное.

Я вытянул шею и немного вышел из-за баков.

Метрах в двадцати, у самого выхода из сквера, на асфальте лежал мужик лет шестидесяти в сером плаще. Рядом валялся пакет, несколько выкатившихся апельсинов и пластиковая бутылка с водой. Особенно цепляли взгляд отчего-то именно апельсины. Яркие, вызывающе солнечные, они казались на сером тротуаре абсолютно неуместными.

Возле мужика уже суетились. Тётка с сопляком лет пяти, двое рабочих в спецовках, пожилой мужчина с тростью. Кто-то истерично тыкал в телефон, кто-то орал про скорую.

Аура у «серого плаща» была тусклой и гасла прямо на глазах. Я такое впервые видел. Хотя, чего уж скрывать, в роли телепата вообще до хрена чего вижу впервые. Но конкретно это выглядело немного странно. Дымка вокруг мужика, лежащего на асфальте, будто всасывалась в его тело. Причем достаточно быстро. По краям она стала совсем белой.

«Сердце, — уверенно определил Мозгоед. — Минут пять, может, чуть больше осталось бедолаге. Псих, ты, главное, не отсвечивай, не вздумай лезть с помощью. А то знаю я тебя. Робин Гуд хренов».

Я и не думал. Тем более чем помочь-то? В медицине не разбираюсь. Максимум, что могу, — напоследок показать умирающему какое-нибудь веселое кино. Внушить ему приятные видения. Наверное.

Толпа возле сквера росла и множилась. Прохожие останавливались и громко пытались узнать, что происходит. Из-за сгрудившихся зевак им не было видно «серый плащ», поэтому они искренне думали, что здесь вот-вот начнется какое-то мероприятие. От соседних домов подтянулись еще любопытные. Кто-то даже прибежал из магазина, расположенного неподалеку. Всем по большому счету было срать на мужика, умирающего от инфаркта. Ауры людей клубились исключительно любопытством. Через минуту вокруг «плаща» собралось человек двадцать, если не больше.

А потом по толпе прошёл гул. Не испуганный. Возбуждённый. Все зеваки одновременно повернулись в одну сторону. Разом. Будто им дали команду.

По тротуару в сторону сквера шла женщина в белом. Не в белом с золотым, как у Апогея, а просто в белом — длинное пальто, перчатки, кожаные сапоги на высоченном каблуке. Тоже белые. Светлые волосы распущены, но несколько передних прядей от висков стянуты на затылок. Лицо… черт… ну наверное красивое. Идеальная форма носа, идеальный маленький подбородок, идеальные высокие скулы. Глаза у нее были такие синие, что аж дух захватывало. Просто самый чистый, самый глубокий синий цвет.

Следом за блондинкой двигались пятеро в черных строгих костюмах и парень с камерой на плече.

Она прошла в полутора метрах от бака, за которым я стоял, потом легко перебежала дорогу, отделявшую сквер от жилых домов. Все машины остановились разом. Из них повылазили люди. Народ таращился на женщину в белом с такими лицами, будто прямо сейчас они стали свидетелями второго пришествия.

Ну и конечно же у блондинки не было ауры. Даже если бы я не узнал ее лицо, а его естественно узнал, сразу было понятно — это одаренная.

«Ох ты ж сука, — прошипел Мозгоед. — Панацея явилась».

Стоило телепату произнести имя, которое я так-то и сам знал, во мне резко вспыхнула ненависть. Это было так остро и так неожиданно, что я на секунду перестал дышать. Но самое главное, она снова была старой, выношенной годами. Привычной. Будто эта баба в белом пальто отняла у меня что-то важное, а я даже вспомнить не могу, что именно.

Стоило Панацее приблизиться, толпа сама расступилась перед ней. И самое интересное, все эти люди молчали. Вот прямо совсем. Ни шепота, ни крика, ни попыток подсунуть для автографа открыточку. На Апогея была совсем другая реакция. Здесь народ таращился на дамочку из Девятки с фанатичным восторгом.

«Белобрысая сучка спасает жизни, — мрачно сказал Мозгоед. — Она для них невообразимое чудо».

Панацея опустилась на колени прямо в лужу, не заботясь о пальто. Стянула перчатку с правой руки и положила ладонь мужику на грудь.

Стало тихо.

Секунда. Другая.

Мужик дёрнулся, втянул воздух с таким звуком, будто вынырнул с большой глубины, и открыл глаза.

И вот только тогда толпа взвыла. Реально. Все, кто стоял рядом или поблизости, заорали как сумасшедшие, заулюлюкали от восторга. Выкрикивали имя Панацеи, тянули к ней руки.

В следующую секунду я понял, зачем девке из Авангарда сопровождение телохранителей. А эти пятеро в костюмах оказались именно охраной. Парни берегли не Панацею от зевак, они спасали людей от самих себя. Потому что обезумевшие фанаты буквально готовы были порвать друг друга, лишь бы добраться до одаренной. И все это, конечно же, снимал на камеру оператор.

Телохранители моментально выстроились в рядок, перегородили доступ к блондинистой дряни. При этом старались еще что-то говорить людям, вроде как успокаивали, не позволяли толпе рвануть вперед и затоптать друг друга.

Самое смешное, про мужика, который пять минут назад умирал, вообще забыли на хрен. Он уже возился, пытался подняться, но в его сторону никто больше не смотрел. А вот я пялился с интересом. Потому что его аура начала возвращаться обратно. Реально. Сначала наружу полезли мутные всполохи, потом появилась полноценная дымка.

«Не пялься туда, — резко сказал Мозгоед. — А еще лучше свали по-тихому. Нервирует меня, когда кто-то из этой ублюдской компашки рядом. Мало было Апогея, теперь его подружка нарисовалась. Не город, а грёбаная деревня какая-то. Куда ни плюнь, везде Девятка».

Панацея обернулась к людям, помахала рукой. Перчатку она, кстати, уже натянула обратно. Видимо, эти перчатки служат ей чем-то вроде защиты. Парень с камерой оказался единственным, кто вспомнил про спасенного мужика. Он обошел толпу и начал снимать «серый плащ» — крупно, с колена, чтобы в кадр попало лицо.

Панацея улыбнулась толпе, устало и тепло, ровно так, как улыбается на плакатах и с экранов, потом двинулась обратно. Она собиралась исчезнуть тем же путем, каким и пришла. То есть мимо арки, в которой стоял я. От этого внезапно появилась тревожность. И зуб даю, она тоже была не моя.

Опустил взгляд в асфальт, постарался еще немного сдать назад. Не вышло. Мешалась стена.

Панацея летящей походкой перебежала опять через дорогу и двинулась по тротуару прочь от сквера. Я стоял, пялился на носки своих кед и попутно слушал стук каблуков. Как он удаляется. Цок-цок. Цок-цок. Ну чисто лошадь подкованная, ей-богу.

Внезапно звук оборвался. Потом изменил направление. Каблуки приближались ко мне.

«Ах ты ж сучка… — выдохнул Мозгоед. — Что-то почуяла. Псих, твою мать! Предупреждал же. Ну точно, идет к тебе».

Это я уже понял и без телепата. Панацея реально шла конкретно ко мне, в этом не было ни малейшего сомнения. Вряд ли ее заинтересовали мусорные баки. Разглядеть мою физиономию она не могла, значит, привлекло одаренную что-то другое.

Парни в костюмах моментально перегородили территорию возле арки, чтобы зеваки не лезли к Спасительнице.

Каблуки остановились. Я медленно поднял взгляд. Продолжать пялиться вниз, когда рядом стоит девица из Девятки, было бы очень странно. А значит, палевно.

Вблизи она выглядела моложе. Лет двадцать восемь, вряд ли больше. И эти чертовы глаза. Просто как два бездонных моря.

«Какое на хрен море, — взвыл Мозгоед. — Ты совсем больной⁈ Нашел, когда впадать в романтическую дурь».

— Привет, — голос блондинистой одаренной звучал мягко, нежно. — Не бойся.

— Да вроде не боюсь, — небрежно пожал я плечами.

В голове лихорадочно скакали мысли. Что делать? Изобразить из себя простеца, который в шоке от такой близости самой Панацеи? Ну бежать точно не стоит. Это прямо совсем будет идиотизм. На хрен я поперся на улицу?

На самом деле больше всего сил уходило на то, чтобы не позволить ненависти, бурлящей внутри, выплеснуться наружу.

— Знаю, что не боишься. Чувствую, — Панацея чуть склонила голову набок. У них там в Авангарде это визитная карточка, что ли? — С тобой все в порядке?

«Стой ровно, — очень тихо сказал Мозгоед, будто боялся, что панацея его услышит. — Не думай ни о чём. Вообще ни о чём, постарайся контролировать дыхание. Эта сучка видит все, что происходит с организмом».

Панацея протянула руку — спокойно, как это делают врачи, — и взяла меня за запястье. Двумя пальцами, там, где пульс.

Перчатку снимать не стала. Видимо, конкретно сейчас ей так было удобнее.

— Сорок два, — сказала Панацея.

— Чего сорок два? — я реально не понял, о чем она говорит.

— Удара в минуту. У парня твоего возраста должно быть семьдесят. — Одаренная помолчала. — И температура тридцать восемь и три.

— Простыл, наверное.

— Наверное, — согласилась она.

Спорить не стала.

Пальцы разжались. Я успел выдохнуть ровно один раз, а потом она, не меняя выражения лица, приблизилась еще на шаг, протянула вторую руку и коснулась моего затылка. Там, где вчера прилетел камень Гнуса.

Я даже не успел отстраниться.

— Рассечение, — произнесла Панацея задумчиво. — Свежее. Хм… Но оно уже затянулось. Ударили недавно, я чувствую. Но внешне рана будто старая.

— Быстро заживает, — на голубом глазу выдал я, спокойно глядя блондинке в лицо. — С детства так.

Она убрала руку и посмотрела на меня в упор.

— Кто тебя лечил?

— Никто.

— Плохо, — сказала Панацея. — Правильный ответ был бы «врач».

«Отодвинься от нее. Медленно. Не дёргай, — прошипел в башке телепат. — Сучка явно не узнает твое лицо, либо не в курсе поисков Апогея, либо просто для нее все простецы одинаковые. Скорее и то, и то. Но странность твоего организма она видит. Видит перестройки, которые в нем идут. Если поймет, что это работает Дар, будет мандец как погано».

Я осторожненько сдал назад. Практически уперся спиной в стену. При этом на лице постарался изобразить восторг и восхищение. Так-то меня сейчас трогала сама Панацея. За такое любой простец отдал бы все, что имеет.

Подружка Апогея пялилась на меня ещё несколько секунд. Улыбка никуда не делась, всё та же — тёплая, усталая, плакатная. Но во взгляде появилось то же, что я вчера уже видел у Апогея.

Пристальное внимание.

— Береги себя, — сказала Панацея.

Развернулась и пошла прочь. Толпа, которую сдерживали охранники, мгновенно принялась выкрикивать ее имя и признаваться в любви.

Я постоял, подождал, когда народ свалит вслед за ушедшей одаренной. Затем очень быстро шмыгнул в салон. При этом несколько раз оглянулся, чтобы убедиться, что никто не следит. Или не снимает меня на телефон, как было с Апогеем.

' Очень настоятельно рекомендую не рассказывать твоему дружку Зубову про встречу с Панацеей, — хмуро высказался телепат, — Сдается мне, он такого точно не оценит. Вон, бедолага старается, ублажает дамочку, чтобы та языком не трепала. А ты взял и нос к носу столкнулся с девкой из Девятки'.

Я промолчал в ответ, ничего не стал комментировать. Потому что Мозгоед прав, именно так и собираюсь поступить — ни хрена не рассказывать Зубову.