Зубов снова аккуратно собрал бумаги в стопки, навел быстро порядок на столе.

— Схожу за тачкой, — сказал он. — Надо завести, пусть прогреется. Подъеду минут через десять, собирайся.

Цербер подошел к рольставне, поднял ее ровно настолько, чтобы мог просочиться под ней, и вышел на улицу.

Я выждал пару минут. Хотел убедиться, что воспитатель реально ушел, а не шкерится поблизости. Затем посмотрел на пацанов. И Гнус, и Сиротин вроде бы спали. По крайней мере, один лежал на спине, второй отвернулся к стенке. Этого уже достаточно. Главное, чтобы они не наблюдали за мной.

Подошел к дивану, опустился на колени, заглянул под него. Боксы на месте, все четыре. Стоят вроде бы как и должны. Никто их не двигал, не перемещал. Хотя, с другой стороны, пока мы не нашли проектор, толку от этих картриджей нет. Однако лишняя бдительность не помешает.

Поднялся, отряхнул колени. Только собрался надеть куртку и двинуть к выходу, как проснулся Гнус.

Он сел на койке, свесил ноги на бетон. Поскреб пятерней в затылке и минуту тупо смотрел, как я вожусь возле крючков, на которых висит верхняя одежда.

— Мы куда-то идем? — спросил Толик хриплым со сна голосом.

— Мы — нет. А я — да.

Гнус нахмурился, протер глаза. Его аура плеснула мутной желтизной, снизу ее тут же продавило тускло-зеленым. Что-то похожее на обиду.

— Слышь, Псих, — начал он проникновенно. — Между прочим, я вчера доказал свою полезность. Ты попросил ударить камнем — ударил. Вообще без вопросов.

«Зашибись он вывернул, — хмыкнул Мозгоед. — Тоже мне достоинство, мочить людей по башке.»

— И еще замок открыл, — продолжал Толик. — Сложный замок. А ты в крысу куда-то валишь один. С Зубовым? Друзья так не поступают.

— Во-первых, — я снял куртку с крючка, надел ее, — мы не друзья. Мы временные соратники. Во-вторых, — повернулся к рольставне, указал на нее рукой, — видишь, все открыто? Взламывать нечего.

— Ааааа… вот, значит, как, — насупился Гнус. — Ну ок. Вы же тут все крутые. Один людей мочит направо и налево, второй как сраный крот подземные ходы ищет, третий — вообще на всю голову отбитый, грозится прострелить то руку, то ногу каждый час. Куда мне до вас.

Он вскочил с кровати и, шлепая босыми ногами по линолеуму, промаршировал к умывальнику. При этом продолжал бубнить как заведенный.

— А Толик что? Толик так — хрен с горы. Подумаешь, жизнью рискует ради недоделанных одаренных. Подумаешь, у Толика своя личная беда имеется. Брат у него, может, уже расчлененкой где-нибудь в лесочке валяется. Кому какое дело до Толика…

— Хватит! — голос раздался со стороны раскладушки. — Чего ты разнылся, как баба?

Мы с Гнусом одновременно повернулись и посмотрели на Сиротина. Рыжий проснулся. Он сидел теперь в постели с хмурой физиономией и пялился на нас исподлобья. В большей мере на Толика. Меня особенно удивил тот факт, что Люк проявил хоть какую-то эмоцию. Он впервые не казался мальчиком-поленом.

— Ты охренел, сопляк? — ласково поинтересовался Гнус.

— Нет, — уже спокойнее ответил Сиротин. — Просто сон снился хороший, а ты все испортил. Мне сны не снятся почти никогда.

Он высказался, потом, как ни в чем не бывало, слез с раскладушки, натянул носки, кеды. За остаток ночи обувь успела высохнуть возле электрической батареи. Зубов вытащил нагреватель из закромов, как только мы вернулись. Подошел к полкам, на которых лежала новая, купленная одежда, взял футболку, штаны.

Мы с Гнусом за всем этим наблюдали молча. Маска равнодушия, которую Люк успешно носил все время, дала трещину, и это реально выглядело непривычно.

«Слышь, Псих, — протянул Мозгоед. — Сдается мне, у сопляка с башкой еще хуже, чем у вас с Зубовым вместе взятых. Думаю, это обратная сторона его Дара. Он реально пустой. Понял? Как дыра. Был таким. А сейчас начал оживать. Вот чего он все время твердил про свое „скучно“. Просто не знал, как правильно назвать. По той же причине к тебе прицепился. Телепат умеет считывать эмоции, забирать их и возвращать. Думаю, пацан чует, что заполнить его пустоту способен только ты.»

«Мне домашний питомец точно не нужен. А то, что ты описал, это прямо как кошечка или собачка.»

— Ты видал, Псих? — Толик кивнул в сторону Люка. — Такими темпами он скоро всех нас строить начнет.

Ответить я не успел, снаружи послышался гул мотора. Через минуту в гараж вошел Зубов. Остановился, оглядел нашу компанию. Задержался на Гнусе, который все еще стоял возле умывальника.

— Никонов, — сказал цербер. — Будешь за старшего, пока нас нет. Закроетесь. Рольставню не поднимать. Если кто постучит, сделаете вид, будто вас нет. Даже если будут кричать «пожар!».

— Зашибись, — хмыкнул Толик. — А если реально пожар?

— Тогда в ваших интересах сдохнуть быстро, — невозмутимо ответил Зубов, затем повернулся ко мне. — Готов? Кепку надень. Вон, рядом с вещами лежит.

Я молча хапнул с полки бейсболку, натянул ее пониже.

— Выходим, — коротко приказал старший воспитатель и нырнул под рольставню.

— Мудак… — тихо буркнул Гнус ему вслед.

— Я все слышу, Никонов! — раздалось с улицы.

Через пять минут мы уже выезжали с промзоны.

Город к этому времени окончательно проснулся. Я сидел на переднем сиденье и пялился в окно. Там, за окном, не наблюдалось ничего нового или интересного, но смотреть на улицу гораздо приятнее, чем на Зубова.

Мы проехали мимо остановки, забитой людьми. Все они хотели попасть на работу. Потом встряли в небольшую пробку. Потом влетели одним колесом в яму и чуть не обдали водой из лужи тетку с сумками.

Зубов вел ровно. Не гнал, не подрезал, тормозил заранее. Идеальный водитель, прямо по учебнику. Думаю, он просто максимально старался не выделяться из потока машин, спешащих по своим делам.

— Слушай сюда, — произнес цербер, когда въехали в соседний район. — Повторять дважды не буду. Веди себя естественно, но сильно не отсвечивай. Старайся не смотреть людям в глаза. Такое всегда привлекает внимание и запоминается. Карту гражданина взял с собой?

Я машинально похлопал по внутреннему карману куртки. Зачем — непонятно. Прекрасно знал, что переложил ее из старой куртки вместе с визиткой Апогея.

— Взял, — ответил коротко.

— Вот и хорошо. Официально ты не числишься в пропавших. В интернате — да. А вообще — нет.

«Во как интересно, — оживился Мозгоед. — Спроси его, как это так?»

— Почему? Директор должен подать заяву в полицию?

Зубов зыркнул в мою сторону недовольно, но все же ответил:

— Должен, но не подал. Поэтому в полицейских ориентировках тебя нет. Как и Никонова с Сиротиным.

— Иван Сергеевич, я вот не пойму. Эрик Робертович он тебе кто?

Зубов затормозил на светофоре чуть резче, чем надо. Снова глянул на меня.

— Рубин, ты в курсе, что хорошему сну и спокойной жизни способствует малое знание?

— Хорошему сну способствует отсутствие проблем, — ответил я серьезно, без издевки. — А про директора хочется понимания. Почему он прикрывает? Ведь прикрывает? И ты с ним после Штыка говорил обо мне. Поэтому Эрик устроил ту странную беседу в кабинете. Пробивал, но по твоей наводке.

— Мы давно знакомы, — соизволил пояснить Зубов. — Я мог бы назвать его другом, если бы у меня в принципе были друзья. Скорее — товарищ.

— Он знает… — начал было я, но цербер резко ударил по тормозам, и тачка остановилась.

Меня швырнуло вперед, едва не впечатался башкой в торпеду.

— Все. Приехали, — сообщил Зубов и вышел из машины.

— Вот сука… — тихо высказался я себе под нос, а затем тоже открыл дверь.

«Сука, согласен, — хохотнул Мозгоед. — Но знаешь… Этот придурок становится мне все более интересен.»

«Да тебе все интересны. Полвека просидел в стеклянной банке огромных размеров. При таком раскладе и столб покажется любопытным собеседником.»

«Ну фу, Псих. Фу! Так хорошо общались, чего ты начал?»

Телепат сделал вид, что обиделся, но я знал, он просто глумится. Правильно. Чего обижаться на правду?

Зубов стоял на тротуаре возле пятиэтажки и мрачно смотрел на вывеску.

— Салон красоты «Афродита», — прочел я вслух, потом развернулся к церберу и спросил: — Серьезно? Салон красоты?

— Конечно, — хмыкнул он. — Ты же у нас одаренный, с Апогеем якшаешься. Вон, по телеку вас показывали. Надо соответствовать.

Не дожидаясь моего ответа, он двинул вперед, ко входной двери.

— Охренеть как смешно, — высказался я ему в спину и пошел следом.

Как же они меня задрали с этим Апогеем. И цербер, и Мозгоед.

Зубов остановился возле двери, постучал. На окне дернулись жалюзи — кто-то проверял, что за гости пожаловали. Буквально через минуту щелкнул замок, створка распахнулась.

На пороге появилась женщина. Лет тридцати или чуть больше. Я мог бы назвать ее красивой, если бы не «боевой раскрас». На дворе половина девятого утра, а она с таким макияжем, будто собирается идти на вечеринку. Темные волосы стянуты в высокий хвост, глаза подведены стрелками, на губах — кроваво-красная помада. Даже щеки нарумянила. Или как там это у них называется.

Я посмотрел на табличку рядом со входом. Режим работы с 10.00 до 20.00. То есть чисто теоретически салон еще закрыт. Для кого она тогда так вырядилась? А она реально вырядилась. Кроме яркого вечернего макияжа дамочка додумалась натянуть блестящий топ с глубоким декольте и очень сильно обтягивающие джинсы. Настолько сильно, что возникало ощущение — если она хотя бы вздохнет, ткань на ее бедрах моментально лопнет.

Брюнетка увидела Зубова и моментально вспыхнула. Причем не только лицом. Ее аура полыхнула так, что я прищурился. Розово-золотистая, густая, а поверху — оранжевые нити. Азарт. Такой же, как у Гнуса возле ювелирки. И еще что-то непонятное…

«Страсть это, кретин, — лениво пояснил Мозгоед. — У тети так дымится на Зубова, что аж зубы сводит. Еле сдерживается. Не будь тебя рядом, она бы уже затащила его внутрь и с энтузиазмом прыгала на его…»

«Заткнись. Иначе я не смогу это развидеть. У меня богатая фантазия, против воли в башке картинка появилась.»

«Любишь порнушку погорячее?» — захихикал телепат.

«Пошел ты.»

— Ваня! — Брюнетка распахнула дверь пошире. — Заходи. Я все приготовила.

Приготовила? Выходит, она нас ждала.

«Не нас, придурок, а твоего дружка Зубова», — снова вылез Мозгоед.

Цербер молча отодвинул дамочку с дороги и шагнул внутрь. Даже не поздоровался, не ответил. Я проскользнул следом.

Салон оказался небольшим. Три кресла, зеркала во всю стену, раковина для мытья головы, полки с флаконами. У стены — диван для посетителей и кулер. В углу висела плазма, пока темная. Еще имелась дверь в подсобку.

Женщина закрыла за нами, повернула ключ, недовольно посмотрела на меня.

— А это кто? Ты сказал, постричься, думала, сам хочешь.

— Племянник, — бросил цербер через плечо. — Витька.

— Здрасьте, — сказал я.

Аура брюнетки немного потемнела. Это не было похоже на подозрение, скорее — обычная досада. Мозгоед прав. Она рассчитывала провести время с Зубовым, а тут — какой-то пацан непонятный.

— Алла, — представилась она и сразу перешла к делу. — Ну и чего делаем?

— Стрижку, — ответил вместо меня цербер. — Так, чтобы родная мама не узнала. И цвет.

— Какой цвет? — удивилась брюнетка.

Зубов повернулся к ней, посмотрел как на дуру.

— Алусик, ты внезапно поглупела за месяц нашей разлуки. Мы же в парикмахерской. Ясен хрен, цвет волос. На голове, если что. Для всего остального пацан еще не дорос. Сделай его пепельным блондином.

Дамочка резко покраснела, смутилась, опустила взгляд. Страсти в ней как-то поубавилось.

— Сначала пострижемся, — тихо сказала она.

Затем отошла к раковине, начала вытаскивать из тумбочки полотенца. Но все время доставала что-то не то. Думаю, пыталась скрыть навернувшиеся на глаза слезы.

— Что за бред про блондина? — спросил я шепотом.

— Не бред, — так же тихо ответил Зубов.

Мы стояли с ним возле кресла, на расстоянии нескольких метров от Аллы.

— Я не буду красить волосы.

Цербер сделал ко мне шаг, повернулся так, чтобы прикрыть спиной от брюнетки.

— Ты будешь делать все, что я скажу, — процедил он сквозь зубы. — Сядешь в это гребаное кресло и послушно превратишься в гребаного блондина.

— Не сяду, — я говорил так же, почти не разжимая губ. — Стриги налысо, по хрену. Красить не дам.

Цербер пристально посмотрел мне в глаза, а потом вдруг резко расслабился.

— Не вопрос, — сказал он. — Тогда мы поступим иначе. Я просто сломаю тебе нос в трех местах, сверну челюсть. В больничке на твою разукрашенную физиономию наденут гипсовый намордник, и тогда точно ни одна тварь в этом городе никогда не узнает парня из телека.

Голос старшего воспитателя звучал вполне спокойно, даже как-то буднично.

«Он не шутит, — радостно сообщил Мозгоед. — Реально сломает. Мужик конкретно намерен изменить твою внешность. Естественно, никто не запомнил в деталях лицо какого-то там простеца. Ты стоял рядом с Апогеем, и все пялились только на этого ублюдка. Но изменить кое-какие моменты все же разумно. Тут я, пожалуй, поддержу нашего бравого вояку. Не упирайся, Псих, покрась ты эти сраные волосы. Будешь блондином… — телепат помолчал, а потом ехидно добавил: — Как твой любимый Апогей.»

Дверцы тумбы перестали хлопать, раздался звук воды.

— Мальчики? — позвала Алла. Она уже успокоилась и теперь стояла возле раковины, глядя на нас. — У вас там все нормально?

Зубов развернулся к ней, натянул подобие улыбки. Вышло у него не очень. Скорее похоже на нервный оскал.

— Нормально, — ответил он. — Молодежь. Гормоны, умишка маловато, все дела. Говорит, хочет не в белый, а в розовый покраситься. Еле отговорил.

— Ой, да они все время какую-то глупость придумывают, — рассмеялась Алла, потом засюсюкала со мной: — Витенька, иди сюда. Давай голову помоем.

Пришлось подчиниться. Хрен с ним, буду блондином. В конце концов, не помру. Хотя издевка Мозгоеда насчет Апогея выбесила сильно.

Через пять минут я уже сидел в кресле и наблюдал в зеркале, как шустро Алла работает ножницами. Волосы падали на пол темными клочьями. Из отражения постепенно исчезала знакомая физиономия. Оказывается, какая-то дурацкая стрижка реально меняет лицо.

Потом Алла накинула мне на плечи клеенчатую хреновину и принялась намазывать на башку белую жижу. Прядь за прядью. Когда закончила, упаковала мою голову в фольгу. Реально. Я стал похож на форменного сумасшедшего. Из тех, которые носят блестящие шапочки, чтобы их не подслушивали инопланетяне и не облучали спецслужбы.

Алла отступила на шаг, оглядела свою работу со всех сторон. Осталась довольна.

— Полчаса ждем, — объявила она. — Потом смою, затонирую, и будешь у нас красавец.

Стянула перчатки, кинула их в раковину. Взяла со стойки пульт, повернулась ко мне.

— Витенька, сейчас телевизор включу. А то полчаса в кресле сидеть — со скуки сдохнешь.

— Спасибо, — сказал я.

Про себя подумал: если она еще раз назовет меня «Витенькой», боюсь, моя вежливость резко закончится.

Алла щелкнула кнопкой. Плазма на стене ожила. Ведущая с идеальной укладкой рассказывала новости.

Дамочка удовлетворенно кивнула, затем двинула к диванчику, на котором сидел Зубов.

По дороге поправила хвост и одернула топ. Ну как одернула. Натянула его пониже, чтобы грудь было видно получше. Села рядом с цербером. Вплотную, бедром к бедру. Зубов активно что-то искал в телефоне и на манипуляции брюнетки внимания не обращал.

— Между прочим, тебя не было месяц, — сказала она и захлопала ресницами. — Целый месяц. Я уж думала, все, забыл про меня. Нашел новую дурочку.

— Не забыл.

Что интересно, насчет «новой» и «дурочки» опровержения не последовало.

— А где пропадал-то? — не унималась брюнетка.

— Работал.

— Ну а где работал?

— Там же, где всегда.

«Етить-колотить, — восхитился Мозгоед. — Этот мужик мой кумир. Так красиво отшивать влюбленную женщину — поучиться надо. Вроде говорит все, но в то же время — ничего.»

Алла положила ладонь Зубову на колено. Он даже не шевельнулся. Так и продолжал листать что-то в телефоне.

— Ва-ань. Я, между прочим, салон раньше открыла. Могла бы лишний час поспать.

— Могла бы.

— И все?

— И все, — согласился Зубов. — Но не спишь. Значит, тебе это зачем-то надо.

Аура у Аллы снова дрогнула. По розово-золотистому пробежала мутная нитка. Стыд.

Она открыла рот, чтобы спросить еще что-то.

И в этот момент из плазмы заиграла музыка.

Три ноты вверх, короткая пауза, следом духовые. Заставку сюжетов об Авангарде знает вся Конфедерация. Такое включают, когда кто-то из Девятки в очередной раз кого-нибудь спас.

Алла осеклась на полуслове.

— Ой, смотри, сейчас будет Девятку показывать! — обрадовалась она.

Про Зубова брюнетка забыла моментально. Руку с его колена убрала, развернулась к экрану, вся подобралась.

— А сейчас — специальное обращение, — объявила ведущая. — Предводитель Девятки Авангарда Аркадий Воронцов вышел в эфир с личной просьбой к жителям Конфедерации.

Камера уехала в сторону.

В кадре появился Апогей. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу. Белая куртка с золотым шитьем, светлые патлы растрепаны ровно настолько, насколько положено по образу. За спиной — окно во всю стену и город в утренней дымке.

— Друзья, у меня к вам имеется личная просьба, — заговорил он мягким голосом.

Камера наехала ближе.

— Вчера в одном из торговых центров произошло вооруженное ограбление. Закончилось все хорошо, вы знаете. Но я расскажу то, чего в новостях не было.

Апогей выдержал паузу. По секундомеру, не иначе.

— Там оказались двое парней. Совсем молодых. И повели они себя так, как повел бы далеко не всякий взрослый мужчина. В детали вдаваться права не имею, идет следствие. Скажу одно: если бы не они, кто-то из посетителей магазина мог пострадать.

Зубов оторвался от телефона, уставился на экран.

— А поблагодарить я их не успел, — продолжал Воронцов. — Они ушли. Просто ушли, и все.

Он развел руками, на роже у него проступило доброе недоумение. Мол, ну как же так, ребята.

— Поэтому обращаюсь через телевидение. Парни, если вы меня слышите — отзовитесь. Или если кто-то из вас, друзья, знает их…

Апогей подался вперед.

— Помогите мне найти наших скромных героев. Авангард умеет быть благодарным.

Кадр сменился.

Во весь экран появилась моя собственная физиономия. Стоп-кадр с той самой записи из ювелирного магазина. Стою, смотрю куда-то влево, рожа видна так, что родинки можно пересчитать.

Секунда. Другая.

Потом Гнус.

Потом снова я.

«Твою мать», — очень тихо сказал Мозгоед.

Внизу поползла бегущая строка с номером горячей линии.

Самое забавное, Апогей так и не сказал, что мы сделали. Ни слова. «Не имею права», «идет следствие», «повел бы себя не всякий мужчина». Тепло, красиво и пусто.

Алла медленно повернулась ко мне. Потом снова к экрану.

Аура у нее поплыла и полыхнула лимонно-желтым.

— Ой… — выдохнула она. — Ой, мамочки. Вань. ВАНЯ!

Зубов уже поднимался с диванчика, и вид у него был такой, что даже мне захотелось выйти на улицу.

— Ваня, так это же он! — Алла ткнула пальцем в плазму, затем в меня. — Витька твой! Ты глянь! Ну точно же он!