Игорь пригибался так низко, как мог, и тут же рухнул на землю, как только добежал до горы трупов молодых правосеков у подножия креста. Он спрятал голову и перевернулся на спину, держа оружие наготове. Если бы еще полгода назад ему сказали, что он будет упираться своей головой в чей-то труп, Игорь никогда бы в это не поверил. Он прислушался, огляделся и невольно бросил взгляд вверх, на распятого. Тот смотрел на него своим единственным выпученным глазом. Они встретились взглядами, и несколько мгновений, показавшихся вечностью, так и смотрели друг на друга. Взгляд Сыктывкара был знаком Игорю, но он никогда бы раньше не подумал, что в нем может читаться ненависть. Почему, за что?

Может быть, русский отец был тираном и избивал его и мать. Или, может быть, он тоже был нацистом и передал это своему сыну? А может быть, просто слишком сильно любил и позволял своему сыну все? Батя же вряд ли был тираном в своей семье и уж точно не был нацистом. Лиса и Сыктывкар могли просто связаться с дурными компаниями. Может быть, обида или злость на кого-то, желание отомстить или быть частью чего-то, по их мнению, мощного и красивого. С молодыми так часто бывает. Сколько молодых совершали преступления просто за компанию, просто потому что все остальные это делали.

И пока одна часть сознания Игоря размышляла об этом, другая наблюдала за ней и удивлялась. Как так много самых разных мыслей может быть у человека в считанные мгновения? Игорь много раз встречал подобное в книгах и фильмах и всегда думал, что это бред и выдумка, стандартный прием сюжетной накрутки, который авторы используют для драматизации своих произведений. Помните, Млечин в своих циклах о Сталине любил рассказывать о чем думал в том или ином случае отец народов…

И если сам Игорь думает сейчас об этом, о чем же тогда должен думать в этот момент Сыктывкар, обрезанный в разных местах и распятый на кресте, или Лиса, прячущаяся где-то там у раздвоенной березы?

И вдруг Сыктывкар повернул свою голову именно в тут сторону, где, по идее, должна была находиться девушка-снайпер, потом вновь посмотрел на Игоря, открыл рот и попытался что-то сказать, но вместо слов раздалось какое-то мычание, а на губах выступила кровавая пена, смешанная со слюной. На лице отразилась мука, а из единственного глаза потекли слезы. Игорю стало его так жаль, да так сильно, что он сам чуть не зарыдал и был вынужден прикрыть рот одной рукой. Они смотрели друг на друга, и Сыктывкар вдруг кивнул и начал делать какие-то движения губами. Игорь сначала напряженно всматривался, а потом понял, что тот просит убить его.

– Убей меня, – говорили губы Сыктывкара. – Пожалуйста, убей меня.

Сам еще того не понимая, Игорь замотал головой, а губы сами собой вывели слова «Я не могу, я не могу».

Они смотрели друг на друга, и губы каждого из них говорили свое, но потом Сыктывкар поднял лицо к небу, открыл рот и захрипел. Игорь понимал, что он хотел кричать, но, видимо, у него так пересохло в горле, что он просто не был способен издавать какие-либо другие звуки. Ему бы промыть рот, дать попить, но как это сделать? И пока одна часть сознания Игоря разрывалась от жалости к распятому, другая начала говорить ему, что это все может быть обманом, чтобы отвлечь его внимание и погубить. Он пытался спорить со своей осторожностью, но какой-то голос в его голове вдруг резко прервал эти пререкания коротким и громким БЕРЕГИСЬ!

Игорь мгновенно сместился чуть ниже, инстинктивно вжался в землю, одним движением подвинув себя ближе к трупам правосеков, быстро огляделся. Он отключил все посторонние звуки, напряженно прислушиваясь к чему-нибудь, угрожающему его жизни. Дуло винтовки было готово подняться в любой момент в направлении потенциальной угрозы. Что-то мелькнуло слева, словно кралось за Сыктывкаровским крестом, и Игорь не раздумывая выстрелил. Играя в стрелялки-фэпээски на компьютере, он усвоил главное правило: всегда стреляй первым.

Что-то охнуло и упало. Игорь рванул ползком в ту сторону и быстро посмотрел туда, где был звук. На земле лежала Лиса, он сразу ее узнал. Винтовка валялась в нескольких метрах от девушки. Сама она держалась за правое плечо, но глазами искала свое оружие. И тут она увидела дуло его винтовки, направленное прямо ей в лицо. На несколько секунд она оцепенела.

– Дьявол, москаль, – прошептали ее губы.

Она застонала. Игорь увидел кровь, сочившуюся через пальцы левой руки, прижатой к ее правому плечу. Правая рука лежала на земле. Ладонь была рядом с поясом. Что это, она действительно ранена, или это уловка? Может быть, это не кровь, а красный лак для ногтей или что-то еще, а она ждет, когда он расслабится и потеряет бдительность? Она же Лиса. Кто его знает, может быть, это не просто позывной, связанный с именем, но и за какие-то личные качества. В Донецке говорили, что СБУ активно использует девушек, и особенно эскортниц, в каких-то своих целях.

– Хочешь меня, Москва? – спросила Лиса.

Ее лицо преобразилось. Жеманная улыбка, чувственные губы, соблазнительно зовущие глаза. Она оторвала руку от раны и начала расстегивать молнию зеленой военной толстовки. Показалась майка, за которой были видны округлые выпуклые груди, но Игорь следил за ее руками. Ему было интересно, в чем прикол, а точнее, подвох этой части игры, а еще он вспомнил последние слова Бати, перед тем как он оставил его раненого на БП.

Командир поймал Игоря за руку, и тогда они встретились глазами, после чего Батя тяжело вздохнул и сказал: – Алиса, ну Лиса эта ихняя, дочка моя пропащая, ну ты понял… если встретишь ее, даже не думай дважды, не жалей. Она враг…

Молния толстовки медленно двигалась вниз. Игорь ждал. Если там у нее пистолет на поясе, он сразу выстрелит. Ему было жаль ее. В играх, когда был выбор, он всегда старался найти какой-то мирный способ, и сейчас ему тоже этого хотелось.

– Хочешь, забирай его, и уходите, – предложил он неожиданно для самого себя.

Рука Лисы остановилась. Она бросила взгляд на распятого.

– Он же ваш, москаль, – возразила она, но рука по-прежнему не двигалась, словно чего-то выжидала.

– Брось, – сморщил губы Игорь. – Я все слышал.

Они молчали, а время шло, и это никак не устраивало Игоря. Зачем он вообще это предложил? Все это может затянуться надолго, и тогда Высокого с американцами уже не догнать.

– Ты нас отпустишь? – наконец спросила Лиса.

– Живите, мне-то что, – чуть кивнул Игорь. – Не я все это придумал. Мне нужны ящики, а не вы.

Ее рука чуть двинулась. Он ждал.

– Я ранена, – сказала Лиса после небольшой паузы, показавшейся Игорю вечностью. – Ты в меня попал, москаль.

– Извини, – пожал плечами Игорь. – Рефлекс.

– Ты киллер? – спросила Лиса.

– Геймер, – ответил Игорь.

– Это как? – не поняла Лиса.

– Компьютерные игры, – пояснил Игорь. – В основном фэпээски, ну, то есть шутеры, стрелялки.

– А здесь чего делаешь? – спросила девушка.

– Играю, – ответил Игорь. – Это мой ФПС в зоне АТО.

– Шо? – не поняла Лиса.

– Ферст персон шутер, – пояснил Игорь. – Стрелялка от первого лица.

– Так ты, значит, играешь? – криво усмехнулась Лиса.

– Жизнь – это веселая игра, – кивнул Игорь. – Так, кажется, в Коране написано.

– Ты что, мусульманин? – спросила Лиса.

– Православный, – чуть покачал головой Игорь. – Просто любознательный.

Рука остановилась и замерла, словно в нерешительности.

– Так что за рефлекс? – спросила девушка после небольшой паузы.

– Стреляй первым и сразу, если противник тебя видел или знает, где ты, – ответил Игорь.

– Разумно, – согласилась Лиса. – А зачем сюда приехал?

– Не знаю, – пожал плечами Игорь. – По зову сердца, наверное.

– Ты отсюда родом, или у тебя тут родня? – спросила девушка, и ее рука снова начала очень медленно и крайне осторожно двигаться вниз.

– Тут русские люди живут, которым нужна была помощь, – ответил Игорь. – Надо помогать своим.

– А мы тогда кто? – спросила Лиса.

– Люди, которые решили, что они больше не хотят быть русскими, наверное, – пожал плечами Игорь. – Ничего плохого в этом бы не было, если бы вы одновременно не решили, что это должно коснуться всех, а те, кто не с вами, те против вас.

– А разве нет? – насмешливо спросила она.

– Нет, – ответил Игорь. – Вы могли бы и дальше продолжать мирно жить рядом, как это было раньше, но вы решили, что все равно будет по-вашему, а всех несогласных вы либо заставите, либо убьете, либо так напугаете, что они сами уедут. Разве нет?

– Нет, – скривилась Лиса, – мы не запрещаем людям говорить по-кацапски.

– А я и не говорил, что запрещаете, – усмехнулся Игорь.

– Но ты сказал… э, – она запнулась.

– Я сказал, что вы люди, которые больше не хотят быть русскими, – напомнил Игорь.

– Но разве это не означает… э, – она снова запнулась.

– Нет, не означает, – покачал головой Игорь. – Все куда хитрее и тоньше.

– Это как же? – криво усмехнулась Лиса.

– Вы решили, что украинцы это не просто разновидность русских, а что это совершенно отдельная нация, никак не связанная с русскими, – пояснил Игорь.

– А разве нет? – с вызовом спросила она.

– Как твоя фамилия? – спросил Игорь.

– Какая разница? – процедила Лиса.

– Огромная, – заверил ее Игорь. – У большинства из вас русские фамилии, имена и отчества. Именно поэтому ваша Фарион всем говорит, что они должны поменять свои имена на украинские. В Прибалтике ведь то же самое было, когда всех заставили поменять свои фамилии на местный лад. К примеру, был Иванов, а стал Ивановас или Ивановичус, но при этом этот самый Иванов не перестал быть русским, и не превратился в прибалта по национальности. Набор ДНК не изменился, а только данные в документах. И так же тут! Например, был Владимир, стал Володимир, но человек-то остался тот же. Тем более что фамилии у вас не меняли, потому что они такие же украинские, как и русские. В России очень много людей с украинскими фамилиями, и никому даже в самом страшном сне не пришло бы в голову заставлять их менять фамилии. Когда люди меняют фамилии, они делают это по собственной воле и по каким-то своим собственным причинам и соображениям. Но когда государство заставляет их это делать, причем в обязательном порядке, это признак того, что это нацистское государство. Поэтому в таких государствах старые и новые нацисты в почете и при власти. Их для этого и привлекли, потому что они могут, это их цель и задача, и они свои жизни будут готовы положить ради этого и, уж тем более чужие, и в первую очередь несогласных. Поэтому и у вас нацистов привлекли к власти, чтобы использовать их с теми же целями. Сломать и выжечь все русское не только вокруг себя, но и внутри себя самих и всех остальных. И после этого они уже возьмутся за язык, мол, раз вы украинцы, так и говорите по-украински, а не по-кацапски. В тебе это уже выжжено.

– Много ты знаешь, – криво усмехнулась Лиса.

– Достаточно, – парировал Игорь. – А потом вы за нашу русскую веру возьметесь, потому что она корень всего и на ней все всегда держалось. Но вам сначала нужно обломать и спилить ветки, чтобы они больше не защищали древо, и потом уже взяться за ствол.

На последнем слове ее рука дрогнула и на мгновение замерла на месте, словно попалась в лучи прожекторов.

– А пока вы сносите памятники, меняете названия и одновременно меняете сознание людей. Активно работаете с детьми и молодежью, постепенно заражая их своей коричневой, нет, жовто-блакитной чумой.

– Тварь москальская, – процедила Лиса, и ее рука быстро юркнула под толстовку. – Ненавижу.

– Твой отец жив, – сказал Игорь, делая последнюю попытку сохранить ей жизнь.

– Краина мой батька, – с вызовом и остервенением крикнула Лиса.

– А Бандера – твоя матка? – спросил Игорь.

Она криво усмехнулась. Он следил за очертаниями ее руки под толстовкой.

– Глянь на него, – сказал Игорь и мотнул головой в сторону Сыктывкара. – Вот что вы сами с собой делаете. Отрезаете себе язык, половые органы, уши, нос и все, что вас связывает с русскими и Русью. Но вы могли бы этого не делать, а просто быть украинцами, как делали это миллионы людей до вас, нормальными добрыми красивыми гостеприимными людьми, и могли бы жить в мире и дружбе со всеми. Хочешь, живи дома, хочешь, езжай на Запад или Восток. Разве это так плохо?

– Мы сами разберемся, что для нас хорошо, а что плохо, – процедила Лиса.

– Вы-то разберетесь, но и несогласные с вами – тоже, – сказал Игорь. – Именно поэтому Бандера и стал националистом и революционером. Польские власти занимались активной полянизацией всего непольского населения. Переводили школы, газеты, университеты, вывески, указатели и т. д., и т. п. на польский язык. Делали из украинцев поляков. Бандера, его отец, родственники, друзья и знакомые были не согласны с этим и решили бороться против этого. Они поступали точно так же в отношении польских националистов во власти, как сейчас это делают многие жители Юго-Востока Украины против украинских националистов. И я думаю, что Бандера, который сам столкнулся с насильственным ополячиванием, вряд ли бы сейчас одобрил ваши аналогичные действия против своих же собственных граждан в свободной Украине.

– Ты ничего не знаешь про нашего батьку Бандеру, – возразила Лиса.

– Знаю не меньше тебя, – парировал Игорь. – Просто я делаю выводы, провожу аналогии, размышляю об этом, а вы, националисты, не хотите этого делать. Ну посуди сама, что тогда, что и сейчас среди вас немало русскоязычных. С этим ты ведь не будешь спорить?

Она промолчала, а Игорь продолжил: – Получается, что русскоязычные люди вам не враги, и если бы вы не проявляли к ним агрессию, не винили бы их во всех бедах Украины, а думали бы о них как об одном с вами украинском народе, никаких бы проблем у вас не было. Просто ваша непонятная ненависть к современной России переложилась на них, ведь их вы можете прессовать, а нас – нет.

– Непонятная? – возмутилась Лиса. – Да вы…

– Что – мы? – оборвал ее на полуслове Игорь. – Сталина хочешь вспомнить или, может быть, вашего же Бронштейна-Троцкого? Какое это имеет отношение к новой современной России? Что плохого она вам сделала?

– Вы вечно лезете всюду, – разозлилась девушка. – Грузия, Приднестровье, Чечня, Армения и Азербайджан. Там, где вы, всегда кровь, страдания и несчастья.

– И где в этом списке Украина? – спокойно спросил Игорь. – И это, кстати, ваши националисты ездили убивать русских в Чечню, а в Грузию – ваши военные с такой же целью, а не наоборот. Когда мы приходим, войны заканчиваются, а куда лезете вы, там они начинаются!

– Ага, – криво усмехнулась Лиса. – Вот вы пришли, и война началась.

– Если бы здесь была армия России, никакой бы войны уже не было, – возразил Игорь. – Посмотри на Крым! А это значит, что Россия все еще дает вам шанс решить дело миром и взаимовыгодно для вас самих, но вы этого не хотите. Поэтому вы делаете вид, что проводите операцию против террористов. Но потом вы станете посмелее и объявите Россию страной-агрессором, а нас – оккупантами и т. д. Скажешь не так?

Она промолчала. Игорь вздохнул и спросил. – Ты будешь его забирать?

– Я ранена, – напомнила девушка.

– Ладно, – сказал Игорь после небольшой паузы. – Я помогу.

Во время этой паузы он оценивал свои шансы против Высокого и его команды американских рейнджеров со специальной подготовкой и взвешивал для себя, что важней – бросить этих людей и пойти за черным ящиком с туманной перспективой найти его или помочь дочери Бати и своему бывшему сослуживцу, которые, может быть, еще смогут стать нормальными людьми, учитывая все обстоятельства.

Очень хотелось продолжить игру, к тому же в более высоком и сложном уровне. Мысли об этом вызывали приятный мандраж с примесью адреналина, как это всегда было перед сложной, рисковой и очень интересной игрой, но и бросить раненых и нуждающихся в помощи людей он не мог. Да и как потом смотреть в глаза Бате, даже если он сам сказал не щадить свою дочь? Не расстреляют же его за это. Может быть, отправят на фиг домой, пускай даже по роже дадут или будут считать трусом, ну и что. Если бы он смог вернуть дочь отцу здоровой не только физически, но и готовой к исцелению психологически, он бы считал эту миссию в какой-то мере выполненной.

– Куда вы пойдете? – спросил Игорь.

– А ты нас в плен брать не будешь? – удивилась Лиса.

– Вам в больницу надо обоим, а не в плен, – ответил Игорь. – Где у вас тут ближайшая?

– Я знаю, где, – ответила Лиса.

– Ну вот и хорошо, – кивнул Игорь. – Сейчас дойдем до села, а там, может быть, у кого транспорт найдется какой-нибудь.

Он посмотрел на Сыктывкара и покачал головой: – Хотя, может быть, лучше сначала без него, а потом машину сюда подогнать, а то вдруг он не сможет идти. Согласна?

– Согласна, – кивнула Лиса. – Только сначала помоги мне встать. Пожалуйста.

– Да, сейчас, – кивнул Игорь и тут же спохватился: – Погоди, я сейчас знакомому позвоню, он нам с транспортом и поможет.

Игорь все еще не доверял Лисе. Он много разных историй наслушался в Донецке, особенно про таких коварных красоток, как Лиса, и до сих пор помнил одну из них. Как-то ополченцы взял в плен снайпершу. Красивую молодую девку. Ну она и наплела ребятам, что она, мол, волонтершей была, приехала раненым помогать, а ее командир нацбата изнасиловал, а потом дал в руки снайперку и сказали: ты либо будешь сепаров отстреливать, либо бойцов в койках обслуживать. Причем всех до единого. Выбирай! Вот, мол, ей и пришлось, но она еще ни в кого не попала. Ополченцы поверили, не стали строго к ней относиться, тем более что она была из Киева, а не из Прибалтики, например, и хотели в Донецк отправить на следующий день, чтобы уже там разобрались, как ее обратно домой отправить. А ночью она соблазнила двух молодых ребят, которые ее сторожили. Одному ножик в горло всадила, а другому вилку воткнула в глаз. А потом побежала в темноте к своим и на их же мине и подорвалась. Не сразу померла. Полчаса еще кричала, стонала, а потом затихла. Никто за ней не пошел, ни укропы, ни наши.

Игорь достал телефон, быстро включил его и нажал повторный набор. Ему показалось, что где-то слева, достаточно далеко, раздавалась мелодия телефона. Ничего такого, обычное пиликанье, что называется, звук звонка по умолчанию. Игорь прислушался. Звук прекратился так же резко, как и начался. Одновременно и в трубке прекратились гудки вызова и знакомый голос сказал:

– Да?

Игоря аж пот холодный прошиб. Он нажал не тот номер. Это был голос того первого С, или Се, который показался ему подозрительным.

– Где ты? – резко спросил голос в трубке.