Старики ушли в стойбище встречать Новый год[50]. Пират увязался за ними – проведать гвасюгинских дружков. Мне же не до праздников. План горит. Но соболя почему-то перестали тропить. За два дня нашёл всего четыре новые тропки.
Предновогодний день посвятил Крутому. Там, на хороших сбежках, стояли две ловушки. По ним соболя прошли, но в одной пружина от мороза лопнула, а другая, хотя соболь и наступил на тарелочку, не сработала. Тут я сам сплоховал: положил под капкан влажные палочки. На морозе дужки к ним примёрзли и не сомкнулись.
Вечером превратил палатку в баню: загрузил в топку смолистых поленьев, поставил на печурку полную кастрюлю воды. Когда она нагрелась, помылся прямо у выхода. После такой, казалось бы, игрушечной помывки почувствовал себя заново рождённым. Кто бы мог подумать, что несколько литров горячей воды могут так освежить.
Примерно через два часа Новый год. Почему примерно? Да потому, что время определяю по будильнику, который не проверялся более двух недель: транзисторный приёмник не работает – батарейки сели. Ну и ладно. Новый год на носу! Пора накрывать праздничную чурку…
Первое января. Где-то на западе нашей необъятной страны ещё только садятся за столы нарядные женщины и мужчины, а за тысячи километров от них в недрах глухой тайги просыпается одинокий охотник. Он продирает глаза, пялит бессмысленный взор на снующих кругом мышей, стряхивает со скатов палатки иней, затапливает печурку и снова ныряет в спальник, чтобы вылезти из него, когда прогреется брезентовое жилище.
Как я встретил Новый год?
Нажарил полную сковородку рябцов, приготовил из кабанятины строганины. Ровно в двенадцать часов (опять же по моему будильнику) поздравил себя и всех, кто ждёт меня дома, с новым, 1975 годом. Выпив спирту, стал вслух беседовать сам с собой. Жизнь в одиночестве уже начала вырабатывать привычку смотреть на себя со стороны. И мне представился весьма странным косматый оборванец, сидящий, скрестив по-мусульмански ноги, на засаленном спальнике среди натянутых на правилки шкурок и с блаженной улыбкой чокающийся с печной трубой, невнятно что-то бормочущий про удачу, Пудзю… А вокруг, по всему Хору, ни души. Со стороны, ей-богу, сумасшедший!
После третьего тоста на глаза попались ножницы, и я, недолго думая, обкромсал надоевшие из-за каждодневных «наледей» усы. Бороду пожалел – не тронул.
Разморённый жаркой печкой и «огненной водой», приподнял полог, чтобы проветрить палатку. Прилёг на спальник и не заметил, как уснул. Очнулся от проникшего до костей холода. Дрова прогорели. В серой золе лишь красные глазки дотлевавших углей. И таким неприветливым, мрачным показался мне народившийся год. С трудом настрогав смолистой щепы, растопил печурку заново. Согревшись, залез в спальник досыпать. Окончательно проснувшись, выпил несколько кружек крепкого чая и отправился проверять Фартовый.
Дед Мороз не забыл-таки заброшенного в сихотэ-алиньскую глушь промысловика и преподнёс ему новогодний подарок. На Фартовом стояло всего-то два капкана на подрезку. У первого, распластавшись во всю длину, лежал чёрный красавец. У второго снег тоже истоптан. Пружина из-под колдобины выглядывает. Ну, думаю, Дед даёт, совсем расщедрился: на два капкана – два соболя! Потянул за цепочку, а он пустой. Ушёл!!!
Капельки крови пунктиром обозначали след беглеца. Метров через сто он скрылся под полуистлевшим стволом кедра. Там соболь отлежался и сегодня уже выходил мышковать. Довольно крупный самец. Троп у него в этом районе много, и расположены они достаточно кучно. Насторожил ловушки в двух местах.
Только собрался попить чай на солнцепёке, как услышал треск сучьев, стук клыков, грубый визг. Кабаны! Причуяв меня, драчуны коротко хрюкнули и бросились врассыпную.
Дни у промысловика похожи друг на друга, как близнецы. Встаёшь, растапливаешь печь, завтракаешь, идёшь на путик, проверяешь ловушки, ставишь новые, возвращаешься, опять затапливаешь печь, колешь дрова, ужинаешь, снимаешь шкурки (если вернулся с добычей), ремонтируешь одежду, заполняешь дневник и ложишься спать. Назавтра всё то же самое. Разнообразие вносит только посещение новых мест.
Сегодня обошёл Крутой. Пока пусто, хотя в душе уж на одного-то рассчитывал. Следов по-прежнему маловато. Что-то никак не уловлю в поведении соболей хоть какую-нибудь закономерность. Одну и ту же сопку то истопчут вдоль и поперёк, то за целую неделю ни разу не освежат ни единым следом; то бегают как угорелые и в мороз, и в снег, то сутками в тёплых норах отлёживаются.
В лагерь вернулся засветло. Луксин петушок сидел на берёзе и склёвывал почки. Увидев меня, не улетел. Привык уже и ко мне. Перед сном вышел из палатки. В разгорячённое лицо вонзались обжигающие морозные иголочки. Над головой бесстрастно мерцали россыпи мелкого жемчуга. Созвездия не приходилось искать. Они сами бросались в глаза. Небо в этот вечер выглядело громадным куполом, вершина которого высоко-высоко, а стенки сразу за деревьями. Вокруг насквозь промёрзшая тайга, на бескрайних пространствах которой лишь кое-где разбросаны комочки жизни: звери и птицы. Чувство потерянности и заброшенности охватило меня.
Чтобы избавиться от нахлынувшей тоски и оповестить мир о том, что я жив, достал ружьё и шарахнул в звёзды. Выстрел громом пронёсся по тайге и долине реки, отдаваясь многократным эхо. В ответ со стороны Разбитой донёсся волчий вой, полный презрения ко всему окружающему. Выл серый не «у-у-у», как пишут в книгах, а «ыууу-ыу», хотя вряд ли можно буквами передать все тончайшие оттенки волчьей песни.
Как-то жутковато становится в такие минуты. Правда, чаще сам на себя страх нагоняешь. Как только начнёшь прислушиваться к каждому звуку – услышишь и скрип шагов, и хруст ветки, и хриплое дыхание зверя. Но стоит отвлечься, заняться делом – как все эти пугающие звуки исчезают. Я думаю, что и в темноте человек испытывает страх из-за того же: не видит, что на самом деле происходит вокруг, вот и мерещится всякое.
Без радио вечерами в палатке тишина космическая. Только печка поухивает, да изредка дерево в лесу или лёд на реке от мороза стрельнет.
Самая неприятная процедура ожидает меня по утрам, и никуда от неё не деться. В палатке в это время настоящий морозильник. Если под открытым небом, например, минус 36°, то в ней минус 34 °C. Спальник от дыхания за ночь покрывается ломкой ледяной корочкой. Разогнёшь хрустящие края брезентового чехла, высунешься по пояс и, скрючившись над печуркой, как можно быстрее набиваешь её чрево полешками. Подожжёшь смоляк и немедля ныряешь с головой обратно в спальник. Лежишь в нём до тех пор, пока живительное тепло не наполнит палатку. Случается, дрова с первой попытки не разгораются, и тогда истязание повторяется. Чтобы уменьшить продолжительность морозотерапии, смоляк и мелкие щепки готовлю с вечера.
Прежде растопкой занимался Лукса, и, только когда он ушёл в стойбище, я оценил его природную деликатность. Он ни разу не упрекнул меня за то, что встаю, когда в палатке уже тепло.
Возвращаюсь по-прежнему без добычи. Что-то стали обходить соболя мои капканы. Не пойму, в чём дело. Может, неумело маскирую? Или зверьки запах рук чуют? Много бы я отдал, чтобы понять причину.
Верховья Буге совсем оскудели, даже следы кабарожки исчезли. Она теперь согревает удалого соболя. Сумел-таки загрызть столь крупную для него добычу.
По следам восстановил, как это произошло. Соболь, вжимаясь в снег, подкрался к пасущейся в ельнике кабарге и попытался в три прыжка настичь её. Шустрый оленёнок успел отпрыгнуть в сторону и помчался вниз по ущелью. Отважный хищник бросился вдогонку. Так они бежали, петляя по лесу, метров четыреста. На выходе из ущелья их следы скрестились в последний раз. Дальше на снегу был виден лишь след кабарги. Утопая в глубоком снегу, она отчаянно металась со страшным всадником на спине. Пытаясь сбросить его, падала на спину и прыгала из стороны в сторону, но освободиться всё никак не удавалось. Цепкий наездник, опьянённый кровью, тем временем всё глубже и глубже вгрызался в шею. Изнемогая, кабарожка перешла на шаг. На снегу появилась кровь, кое-где валялись клочья шерсти. Дважды она падала, но поднималась. Наконец завалилась на бок… Долина в этом месте узкая, и шоколадное, со светлыми пятнами тело оленёнка было видно издалека.
Зимой тайга не может скрыть свои тайны. Росписи на снегу выдают их в мельчайших подробностях.
Соболь уже дважды приходил кормиться. Съел часть ляжки, язык. По отпечаткам лап – матёрый. Пожалуй, самый крупный среди тех, что обитают на Буге.
Я осторожно вырезал на брюхе кабарги мешочек с мускусной железой – «струю» размером с куриное яйцо. Охотники считают настойку из выделений этой железы тонизирующим средством.
Уходя, замаскировал на подходах две ловушки. Соболь обязательно придёт к своему трофею ещё не раз.
Привычную для меня в последнее время вечернюю тишину нарушило мерное поскрипывание лыж. Неужто Лукса?! Как был раздетый, выскочил наружу. Маленький тёмный силуэт с небольшими, почти детскими нартами выплыл из-за деревьев. Это был одо Аки. Возвращаясь на свой участок, он завернул ко мне переночевать. Радость от встречи с одо была омрачена худой вестью: Луксу положили в больницу с обострившейся язвой желудка. Обидно. Неужели до конца сезона проболеет?
Перекусив, старик достал из берестяного коробка листок бумаги. Макнул его несколько раз в кружку и, помешав чай ложкой, выпил приготовленный напиток маленькими глотками. Я с любопытством наблюдал за этими странными манипуляциями.
Перехватив мой взгляд, старик похвалился:
– Шибко хорош медикамент доктор давал, однако пора новый пиши. Много букв пропади.
– Какой медикамент? – ошарашенно пробормотал я.
Старик осторожно протянул мокрый листок.
– Вот.
Это был обычный рецептурный бланк, на котором едва проступали размытые буквы и синеватая печать.
– Для чего вам этот медикамент? – пряча улыбку, поинтересовался я.
– Сон дари. Медикамент пей – сон иди. Доктор хорошо лечи.
Я деликатно промолчал. Прихлёбывая чай, Аки рассказывал деревенские новости.
Тихая речь старика, потрескивание дров ласкали слух, убаюкивали, настраивали на лирический лад.
– Ыууу-ыу, ыууу-ыу, – донеслось из-за Хора.
Жуткий волчий вой-стон медленно нарастал и неожиданно угас на длинной плачущей ноте. Дикая тоска по крови слышалась в нём.
– Мясо проси, – прокомментировал одо Аки, невозмутимо допивая свой «медикамент». Вдруг он встрепенулся, словно вспомнил что-то важное, и даже шлёпнул себя по беленькой головке.
– Совсем худой башка стал. Лукса говори: скоро не приди, ты его капкан сними. Однако шибко не сними. Лукса живот обмани – тайга ходи. Я его знай.
– Хорошо, на неделе обойду, проверю. А если уж надолго задержится, начну снимать.
Тут я не утерпел и задал вопрос, давно вертевшийся на языке:
– Аки, если не секрет, сколько вы нынче соболей взяли?
Старик нахмурился:
– Пошто соболь пугай? Моя говори – соболь новый место ходи. – И быстро перевёл разговор в другое русло:
– Пошто твоя стрелка? – спросил он, указывая на висящий над чуркой компас.
– Чтобы не заблудиться, когда солнце скрыто тучами.
– Знай, знай. Пошто стрелка ходи? Пошто сам дорога не смотри? – уточнил старик.
Ему было непонятно, как в тайге можно заблудиться.
Пока разговаривали, я разулся и повесил сушить улы на перекладину. Глянув на подошву, ахнул – она в нескольких местах треснула поперёк. И поделом мне. Сушу прямо над печкой. Сколько раз Лукса предупреждал, что кожа от жара становится ломкой. И почему человек никогда не слушает советов? Обязательно надо на своей шкуре убедиться.
Охотника, как и волка, ноги кормят. Они предмет особой заботы, особенно зимой. А улы – самая подходящая для промысловика обувь: лёгкая, тёплая и удобная. Шьют их из шкур, снятых с шеи или спины лося, изюбря. Годится и со спины кабана. Лучше всего шкуры, добытые зимой, так как кожа в это время года плотнее и толще.
Выделка кожи для ул – процесс несложный, но длительный. Обувь из правильно выделанной кожи получается мягкой и прочной. Внутри улы выкладывают травой хайкта, специально для этого заготовляемой. Она хорошо сохраняет тепло и в то же время служит своеобразными портянками, предохраняющими ноги от мозолей. Помимо этого в сильный мороз на ноги надевают меховые чулки.
Когда мы легли спать, я, расслабившись, унёсся мыслями к тому дню, когда с пухлыми связками шкурок появлюсь в конторе и завалю ими стол охотоведа…
Что-то стал быстро уставать в последние дни. Всё делаю через силу. Видимо, произошло, как говорят спортсмены, «накопление остаточной усталости». Постараюсь завтра уменьшить нагрузку, хотя это непросто. Когда за очередной волной сопок открываются новые голубеющие дали, чем дальше обращаешь взор, тем заманчивей и богаче представляется тамошняя тайга. Так и влечёт туда, а что именно – трудно понять. Неизвестность? Пожалуй. Она во все времена манила и манит людей за горизонт.
Несмотря на усталость, аппетит прорезался такой, что хоть из палатки не выходи. Уже через пару часов начинает сосать под ложечкой со страшной силой. И это понятно. Ведь раньше ходил в основном по накатанной лыжне, а теперь в поисках мест, богатых соболем, всё больше по целине.
Прошло ровно двадцать дней, как Аки ушёл на свой участок, но за это время ни одна западня не порадовала меня вытоптанной «ареной». Неужели охотовед окажется прав, и я не вытяну план?
Наконец, сегодня на соседнем ключе Улантиково нашёл прекрасные тропки. Выставив по склонам восемь ловушек, повеселел. Надежда оживила охотничье сердце.
Однако злой рок продолжает преследовать меня. Только я спустился к ключу, как монотонно-серое небо разверзлось: повалили белые хлопья. Все мои ловушки на подрезку засыпет, а на приманку соболь по-прежнему не идёт.
Прошло ещё два пустых для меня дня, а вот у Лукса снял таки одного соболька. Сегодня вечером, словно услышав мои молитвы, унылый облачный покров распался на рваные куски, оголив синеву небесной сферы. Красный холодный шар опалил края серых туч, отчего те потемнели ещё сильнее. Вскоре солнце скрылось за сопкой, но тучи ещё долго продолжали полыхать прощальным огнём. Стало грустно. Закат для меня – всегда ощущение некой потери.