Мороз нынче как по заказу. Заставляет резво ходить и в то же время не настолько силён, чтобы замёрзнуть при установке ловушек.

Поднимаясь по ключу, я увидел на пологом склоне сопки с десяток ворон, вьющихся над разлапистыми кедрами. «Неспроста летающие волки собрались», – подумал я и направил туда лыжи. Шагов через двести появились сначала следы спокойно кормившихся, а затем в панике разбежавшихся кабанов. Пытаюсь по следам восстановить, что здесь произошло, как вдруг с вершины утёса, у подножия которого я стоял, донёсся грозный, леденящий сердце рык. Поднял голову и обомлел – тигр! Из оскаленной пасти торчали, словно финки, острые клыки. Кончик хвоста нервно дёргался.

Страх пронзил моё сердце, ноги противно заныли и как будто отнялись, по всему телу волнами забегали колючие мурашки. Подобную встречу я давно ожидал и даже, признаюсь, по-мальчишески мечтал о ней, рассчитывая сфотографировать тигра. Поэтому психологически был готов и в явную панику не впал, хотя от напряжения вибрировал каждый мускул, а вот о своём желании сфотографировать даже не вспомнил.

Стал, плавно поднимая лыжи, медленно пятиться назад. Всё время, пока тигр был в поле зрения, он так и стоял в царственной позе, не сводя с меня глаз. Его тугой хвост напряжённо замер в воздухе. Как только тигр скрылся из вида, я развернулся и, то и дело оглядываясь, заскользил в долину. Разочарованные вороны гортанными криками осуждали моё бегство.

Весь день меня не покидало чувство, что могучая кошка продолжает следить за мной. Перед глазами стояла огромная рыже-чёрная голова с оскаленной пастью, закрывшей, как мне показалось в тот момент, полнеба (верно говорят – у страха глаза велики).

Проходя очередной кедрач, услышал шелест. Замер. Шелест повторился. Боязливо оглянулся – никого нет, а шелест всё ближе. Ну, думаю, от судьбы не уйдёшь! В этот момент вижу, как по стволу спускается вниз головой, громко шурша, небольшая пичуга с коротким хвостиком и длинным острым клювом – неутомимый поползень. Непонятно, как такая крохотная птаха умудряется производить столько шума. Невольно подумал: пуганая ворона и куста боится.

Умом я, конечно, понимал, что великий сородич удэ не собирался нападать, но тигр есть тигр. Даже размер следа страшит. Тем не менее я был благодарен судьбе, давшей возможность увидеть так близко красу и гордость Уссурийской тайги.

Могучий, величественный тигр на фоне вековых кедров сохранился в памяти самым волнующим и ярким воспоминанием. Особенно меня поразило его благородное поведение. Тигр всем своим видом как бы говорил: «Иди своей дорогой, и я тебя не трону».

К обеду следующего дня, добравшись до поворота на Глухой, завернул в ельник проверить ловушки возле кабарги. Но там её не оказалось. Две непальские куницы затащили остатки оленёнка под лесину и доели его. Надо признать, что эту операцию они провели виртуозно – обошли обе ловушки стороной.

Хожу по тайге, любуюсь ею, радуюсь тому, что в нашей стране есть снег, морозы. Становится даже жалко тех, кто живёт в жарких странах. Ведь они лишены нашей белоснежной, сказочной зимы. Никакого разнообразия: круглый год одно и то же – бесконечное лето.

Осмелюсь не согласиться с утверждением, что зимой в тайге скучно и жизнь в ней замирает. Бесспорно, летом она многообразнее, но зато недоступна взору. Это только на первый взгляд зимняя тайга безжизненна и ничего в ней не меняется. Наблюдательный же человек заметит немало перемен даже в течение одного дня.

Зимой вся жизнь тайги – как на ладони, ничего не утаить – следы на снегу поведают о каждом шаге. Да и я сам сколько наследил в окрестностях Буге. Если посмотреть сверху, так весь участок, словно пирог, изрезан на мелкие ломтики колеями от лыж. Следы эти сейчас зримы, вещественны, но пригреет солнышко, и они исчезнут.

Порой так же происходит и в жизни. Доживёт человек до глубокой старости, а умрёт – никто и не заметит. Исчезнет – словно снег растает. Другой же и проживёт недолго, а люди с благодарностью вспоминают о нём долгие годы. Наверное, это и есть счастье, когда знаешь, что после тебя остаётся не снежный, а прочный, добрый след в памяти людей.

* * *

Необычайно тёплый для января день. На корнях буреломного отвала наливаются солнечным светом и, созрев, падают первые капли. Потепление особых восторгов у меня не вызывает. Ночью подморозит, снег зачерствеет коркой, и соболя вообще перестанут тропить.

На путиках опять одни разочарования. Порой охватывает отчаяние, но я убеждаю себя, что время ещё есть и можно наверстать упущенное. Правда, с каждым днём эти уговоры всё больше похожи на самообман.

Единственная отрада для меня в последнее время – обеденный ритуал в ясный тихий полдень. Выберешь между деревьями солнечный пятачок. Положишь камусом вверх лыжи, на них меховые рукавицы. Под ногами умнёшь ямку. Достанешь из рюкзака сухарь, термос с чаем. Удобно усядешься и млеешь под горячим потоком полуденных лучей[51] в окружении могучих кедров.

В сладкой дрёме стоят сопки. Редкое постукивание снующего по стволу дятла и невнятное бормотание ручья под снегом лишь подчёркивают сонную тишину. Солнышко ластится, пригревает. Кожа впитывает каждый его лучик, каждый зайчик. На душе становится легко и приятно. Забываешь о пустых ловушках. Открываешь термос и наслаждаешься душистым сладким чаем, устремив мечтательный взор на горные дали, лёгкие облака, плывущие в прозрачной лазури…

Удивительно хорошо в тайге. И дышится легко, и думается свободно. Прав был Новиков-Прибой, говоря, что «охота – лучший санаторий».

Трое суток провалялся с жестокой простудой – угодил в полынью на Разбитой. От избытка свободного времени так наточил ножи и топор, что руки теперь все изрезаны.

На четвёртый день рискнул поколоть дрова и сломал топорище. Пришлось тесать новое. Через час удобная ясеневая ручка была готова. Расколов несколько чурок, выдохся и стал прогуливаться по стану.

Над головой тонко зазвенели серебряные колокольчики. Это стайка клёстов облепила соседнюю ель и, перезваниваясь, принялась шелушить еловые шишки, ловко вытаскивая сытные семена. Сейчас они едят больше обычного – вывелись птенцы, и родители едва успевают кормить прожорливых деток кашицей из еловых семян. Трудный экзамен придумала для них природа. Зима, мягко говоря, не самое лучшее время для вскармливания потомства.

Вечером, затопив печь, вышел за водой. Зачем-то оглянувшись, обратил внимание на робкую струйку дыма из трубы. Остановился и стал наблюдать, что будет дальше. Первые секунды дым выползал вяло, как бы нехотя. Постепенно жиденькая струйка оживала, набирала силу, и через пару минут из трубы уже вылетал упругий белый столб. Донеслось энергичное поухивание. Дым тем временем светлел. Вот проклюнулся язычок пламени – красный, трепещущий. И вскоре не язычок, а огнедышащий шпиль рвался ввысь, освещая пространство вокруг нашего жилища. Печь же запела ровно, и чем сильнее становился жар в её чреве, тем чище и выше звучала её песня.

* * *

Ну как снова не вспомнить поговорку: «Не было ни гроша, да вдруг алтын». Проверял Фартовый (опять он!). У первого же капкана кто-то метнулся за дерево. Соболь? Точно – он! Зверёк изо всех сил рвался прочь, но железные челюсти держали крепко. Соболь яростно набрасывался на них, грыз металл, кроша зубы, но тщетно. Капкан не отпускал.

Я первый раз видел соболя живым. До чего грациозный, ловкий и невероятно красивый зверёк!

Прижав рогулькой к снегу, взял его в руки, чтобы получше разглядеть. Оказывается, глаза соболя при солнечном свете горят, как изумруды. Взгляд бесстрашный, мордочка добродушная, даже не верится, что перед тобой отъявленный хищник.

Чтобы усыпить зверька, я использовал известный у промысловиков приём – «заглушку». В выразительных глазах соболя, потемневших от боли, появилось недоумение, как у человека, смертельно раненного другом. Не было в них ни злости, ни страха. Только удивление и укор. Сердце, устав биться, сокращалось всё медленней и слабей. Тело обмякло, головка поникла, лапы вытянулись. Глаза потемнели, стали тусклыми, невыразительными.

Превращение красивого, полного жизни зверька в заурядный меховой трофей так потрясло меня, что я разжал пальцы. Через некоторое время соболь зашевелился и медленно поднял голову. Смотрел он по-прежнему убийственно спокойно. В такие минуты, наверно, и проявляется истинный характер. Его поведение резко отличалось от поведения норки и колонка в такой же ситуации. Те до последней секунды злобно шипели бы, пытаясь вцепиться в любое доступное место зубами и когтями. Соболь же понимал, что противник намного сильней и борьба бессмысленна.

Я почувствовал, что потеряю всякое уважение к себе, если убью его. Положил соболя на снег и разжал пальцы. Зверёк не заставил себя долго ждать: встрепенулся, замер на секунду и размеренными прыжками, не оглядываясь, побежал в глубь тайги. А мои руки ещё долго хранили тепло его шелковистой шубки.

Кто-то из великих знатоков человеческих душ писал: «Бойтесь первого порыва, ибо он бывает самым благородным». Это так: повинуясь первому движению души и отпустив великолепную добычу, я через несколько минут уже испытывал некоторое сожаление – план до сих пор не выполнен. Но, вернувшись домой, и много позже, вспоминая этот случай, я понял, что был прав, что всё это было не зря! Что стоило поймать такого редкого красавца, а потом отпустить только для того, чтобы ощутить внезапное очищающее просветление.

Летом в городе, когда тоска по тайге особенно сильна, я закрываю глаза, запрокидываю голову к солнцу, и перед моим мысленным взором оживает одна и та же картина: тёмно-коричневый соболёк, спокойно, с сознанием собственного достоинства, убегающий от меня по искрящейся белой целине. На душе становится легко и радостно.

Спустившись с кручи на пойму, я буквально отпрянул от неожиданности. На слегка припущенной лыжне отчётливо виднелись внушительные отпечатки. Тигр! Крупная сердцевидная пятка, по форме напоминающая треугольник с прогнутым внутрь основанием и закруглёнными вершинами, окаймлена веером овальных вмятин от четырёх пальцев. Опять «священный дух удэ» напомнил о себе. Отметин от когтей не видно: они у тигра втяжные и оставляют следы, лишь когда зверь встревожен или готовится к нападению. Вскоре он сошёл с моей лыжни и побрёл по целине, вспахивая лапами снег. Тигриная борозда похожа на кабанью, но гораздо глубже, шире, с более крупными «стаканами» от лап. Сразу видно, что прошёл могучий хозяин тайги.

От тигриных траншей меня отвлекла пихта с ободранной на высоте двух метров корой. Сохатый? Нет, не станет он глодать кору старого дерева. Да и содрано мало, всего сантиметров тридцать. Ниже задира разглядел пять борозд от когтей. Так это ж медвежья метка! С другой стороны дерева ещё один задир, метром выше. Интересно, почему они на разной высоте? Ведь обычно медведь старается ставить их как можно выше, чтобы другие, видя, какой здоровяк хозяйничает здесь, остерегались нарушать границу его участка. Скорее всего, это метки медведицы и её двухлетнего пестуна.

Я направился в боковую лощину к засыпанной снегом ловушке, чтобы освежить её. Гляжу, около неё четыре рябчика прохаживаются. Пошёл за одним, так он, чудак, вместо того чтобы взлететь, долго бежал вперевалку впереди меня. Встал на крыло, лишь когда я, развеселившись, с гиканьем хлопнул в ладоши.

День завершился нежданным подарком. Я даже присвистнул, увидев, что в два рядом стоящих капкана, поставленных просто так, на всякий случай, попались две норки.

* * *

И опять девственный лес трещит в объятиях жгучего мороза. Опять стынут, звонко лопаются деревья. Заиндевелые кусты в инее. Кедровая хвоя поблёскивает, как соболья ость. Плотный воздух вливается в лёгкие густым бодрящим настоем.

Скрипучая лыжня увела меня в верховья Буге дальше обычного. На межгорном плато сразу бросилось в глаза чёрно-бурое пятно на снегу. Кабан? Лось? Почему не двигается? Может, спит? Осторожно, держа ружьё наизготовку, приблизился и увидел, что это правда кабан, только мёртвый. Настигшая его смерть была мгновенной. Сильным порывом ветра от сухостоины сорвало массивный отщеп, и он, падая с высоты, пронзил вепря насквозь, как копьё. Оказывается, и в тайге происходят несчастные случаи. Только виновника не накажешь – ищи ветра в поле.

Ходить, по сравнению с началом сезона, стало заметно легче. Толща снега надёжно укрыла все поваленные деревья, кустарники, камни. На обратном ходе, чтобы сократить дорогу, сошёл с лыжни и покатился с горы к речке напрямки, но на скорости угодил в яму. Лыжи изогнулись, предательски затрещали и… переломились пополам. Закинув обломки на плечо, попытался идти без них, но не тут-то было. Как только операешься на ногу, она проваливается в снег по самый пах. С трудом вытащишь, но при следующем шаге всё повторяется.

Проковыляв так метров двадцать, взопрел. Горячий солёный пот заливал глаза. Ноги гудели от напряжения и отказывались идти. Пораскинув мозгами, срубил ольху. Вытесал из неё две плоские полуметровые плашки и прибил прямо на камус (коробочка с гвоздями, верёвочками, проволочками у меня всегда с собой). Получилось неплохо. С этими «заплатками» я так и проходил до конца сезона.

Довольный и гордый тем, что сумел устранить поломку, завернул на памятную протоку, где под Новый год завалил секача: пришла пора пополнить запасы мяса. К разделанному мной кабану стекались собольи тропки: крупные следы самцов и миниатюрные – самочек. Снег, которым я засыпал мясо, разрыт с трёх сторон.

Соболя по каким-то неуловимым для меня признакам отличают следы зверька, побывавшего у богатой добычи, и по ним выходят на место его кормёжки. Откопал для себя нетронутый соболями кусок, а на подходах замаскировал все четыре капкана, что лежали в котомке.

На Разбитой по берегу залива на днях опять бродил тигр. Событие уже привычное, но эти следы интересны тем, что шли сквозь густые заросли колючего кустарника. Похоже, могучая кошка таким образом расчёсывала или чистила свою шкуру.

После ужина допоздна ремонтировал снаряжение и одежду. Всё уже изрядно обтрёпано, изношено, но надо как-то дотянуть до пятнадцатого февраля – конца сезона. Оттого, что скоро домой – и радостно, и грустно. Очень хочется к родным и друзьям, но план до сих пор не выполнен. Грустно оттого, что в городе, попав в сумасшедший водоворот дел и встреч, быстро отдаляешься от тайги. Привыкаешь к заасфальтированным, дышащим выхлопными газами улицам, каменным домам-клеткам, к мысли, что живёшь нормально – как все. Но однажды вдруг попадётся на глаза одинокая старая ель, сохранившая в городском парке дикий, угрюмый вид, и сердце острой болью пронзит тоска по тайге, по звериным тропам, чуткой тишине зимнего леса. Один раз заглушишь эту тоску, второй, третий, но в конце концов плюнешь на всё, соберёшь рюкзак и уйдёшь опять в лес…

Все мои родственники и друзья в один голос твердят: «Как можно в тайге одному? Столько опасностей! Случись беда – даже помочь некому». (Лишь моя жена Танюша с пониманием относится к моей страсти к тайге и горам.) Раньше, не имея достаточного представления о таёжной жизни, я, скорее всего, говорил бы то же самое, но теперь смею утверждать: в тайге опасностей не больше, чем в городе. Сами звери на обострение отношений не идут. Те же ЧП, что случились со мной, справедливей будет отнести на счёт моей неопытности. Зато в тайге жизнь проще, здоровей и спокойней.