Ни свет ни заря начал обход Фартового, подарившего мне сразу четырёх соболей.

Поднимаясь по ключу, заметил под козырьком снежного надува хорошо натоптанную тропку норки. Недолго думая, поставил ловушку.

На том участке, где я снял трёх соболей, свежих следов нет – отработанная зона. Зато на приманку попалась белка. То, что белка иногда идёт на мясо, я знал, но меня удивило, что эта милая симпатяга соблазнилась тушкой своей же соплеменницы.

Пообедать устроился на валежине на краю небольшой мари. По небу плыли редкие облака, ярко светило солнце. Недалеко от меня на суку старой берёзы приметил сову. Расстегнув футляр фотоаппарата, стал тихонечко подкрадываться. Та подпустила метров на двадцать и перелетела через марь на макушку ясеня. Когда я вновь приблизился к ней, она спланировала на тот же сук, с которого я спугнул её до этого. Выходит, общепринятое мнение о дневной слепоте «мудрой» птицы ошибочно. Возможно, днём она видит просто хуже, чем ночью.

Продлив путик на четыре километра и насторожив там шесть капканов, спустился к ключу. На обратном ходе под снежным надувом увидел беснующуюся в утром поставленной ловушке норку. При моём появлении она устрашающе ощерилась, зашипела, впилась злым взглядом прямо в глаза. Её мускулистое тело находилось в беспрестанном движении, отчего густая тёмно-коричневая шубка отливала серебром.

Когда я попытался прижать её к снегу, норка с такой яростью набросилась на меня, что почудилось – нет в тайге зверя страшнее. Признаюсь, я даже растерялся перед её безумной храбростью и неистовой решимостью драться с несоизмеримо более сильным противником.

По дороге к палатке стрелял по вылетавшим из-под снега стайкам рябцов. Две нерасторопные птицы морозятся теперь на лабазе. Могло быть и больше, если б не очки: как вскинешь ружьё, так стёкла тут же от влажного дыхания покрываются налётом изморози. Порой так и разбил бы их о ближайшее дерево!

За ужином рассказал Луксе о беличьем каннибализме.

– Так бывает, когда зверь ум теряет, – подтвердил он. – Соболь соболя в капкане никогда не трогает. Но, помню, как-то один к изюбру прикормился. Я сразу капкан поставил. Пришёл проверять – в дужках одна лапа. Вроде ушёл соболь, а по следам вижу, нет, не ушёл – другой съел. Снова капкан поставил. Другой опять съел. Я рассердился – не шутка, ёлка-моталка, два соболя потерял. Наставил много капканов. На другой день прихожу – никого нет. На второй – два рядом лежат. У одного лопатка выедена. И этого дурной начал есть, да не успел, сам попался. Рядом гора мяса, а он своих ест, ёлка-моталка. Совсем дурной!

Громкое карканье известило о наступлении утра. Чёрные дармоеды слетелись на лабаз поживиться. Пират и Индус, обычно разгонявшие их заливистым лаем, отсиживались от трескучего мороза в пихтовых гнёздах, занесённых снегом. Но, как только из трубы потянулась голубая струйка дыма, вороны разлетелись.

Мороз нынче потрудился на славу: обметал ветви толстой искристой бахромой, сверкающей в лучах восходящего солнца. Над полыньями зябко ворочался густой, как вата, туман.

Я весь день бил новый кольцевой путик по крутым бокам сопок, обрамляющим Буге. Так и назвал его – «Крутой».

Дальний конец этого путика достигал зубчатого гребня водораздела «Буге – Джанго». С него хорошо было видно, как во всю ширь горизонта беспокойными волнами дыбятся горы, подпирающие белыми вершинами синий небосвод. Воздух настолько чист и прозрачен, что кажется, протяни руку – и достанешь до них.

Мимо плыли облака, лёгкие и зыбкие, как парусники. Следом по земле неотступно, словно шакалы за добычей, крались их серые тени. Ещё дальше синели мощные отроги главного хребта. Они властно притягивали взгляд, завораживали. Впоследствии, уже в городе, всякий раз, когда эта картина всплывала из глубин памяти, меня накрывала лавина воспоминаний и щемящее желание вновь оказаться там.

Горы – самое потрясающее произведение Природы. Стоит попасть в мир этих бесстрастных великанов, так меня охватывает необыкновенное волнение. Мысли очищаются, взлетают над обыденностью, и кажется, что вся жизнь осталась где-то далеко, что нет никаких проблем и ты словно оказываешься в ином измерении. Что ещё немного – и постигнешь смысл быстротечной жизни, – всеобщий закон мироздания. Верно подметил Владимир Высоцкий: «Лучше гор могут быть только горы…»

Однако ветер, пронизывая насквозь, поторапливал к спуску. Новый путик порадовал обилием тропок. Настоящее соболиное царство. Пожалуй, сниму большую часть капканов на приманку и переставлю их сюда на подрезку.

Вернувшись к становищу, хотел посоветоваться с Луксой на этот счёт, но не успел. Он ошарашил меня сообщением, что в четырёх километрах от палатки прошёл шатун – зверь-смертник. Косолапый был настолько худ, что, пройдя по лыжне метров сто, провалил снег всего два раза. На следах – пятна крови.

Решили с утра идти за ним по следу с собаками, иначе спокойной охоты не будет. Шатун ничего не боится. Может разорить лабаз, залезть в палатку. Встреча с ним крайне опасна, поскольку терять ему нечего. Так и так финал у него один…

Перед сном Лукса вышел из палатки. Неожиданно раздался его громкий крик: «Хо-хо!» Я прислушался: что происходит?

– Хо-о… – глухо отозвались сопки.

– Лукса, зачем кричал? – обеспокоенно спросил я, когда он вернулся.

– Прогноз радио проверял. Слышал, эхо голос потеряло? Снег будет. Обязательно медведя возьмём.

Сон был тревожный. Преследовали кошмары про исполинских мышей, загонявших разъярённого тигра к нам в палатку. Несколько раз вставал. Топил печь. Под утро наконец забылся.

Было ещё темно, когда Лукса тронул за плечо. Жидкий рассвет едва наметился. За ночь действительно выпал хоть и небольшой, но пухлый снежок.

Я натягивал меховые носки, когда совсем рядом, за тонким брезентом палатки, раздался душераздирающий визг. Тут же послышался злобный лай. Необутые, едва успев схватить ружья, мы выскочили наружу. Лукса первый, я за ним. Дальше всё произошло гораздо быстрее, чем об этом можно рассказать.

Не успел я оглядеться, как громыхнул выстрел. Бросившись за палатку, увидел метрах в двадцати бурого медведя, отбивающегося от наседавшего с отчаянной смелостью Пирата. Собака ловко уворачивалась от когтистых лап. У ног медведя лежал окровавленный Индус.

Второй выстрел Луксы грянул одновременно с моим. По глухим шлепкам поняли, что пули достигли цели. Шатун взревел и, сделав несколько шагов к нам, повалился на бок.

Пират подскочил к нему и злобно рванул шкуру на загривке, но, увидев, что зверь не реагирует, успокоился. Вялые уши косолапого говорили о том, что он мёртв, но Лукса на всякий случай выстрелил ещё раз.

– Не сердись, Пудзя, совсем состарился медведь. Пошёл отдыхать в верхнее царство, – произнёс удэгеец.

Тут меня запоздало затрясла мелкая нервная дрожь.

Вернувшись в палатку и одевшись, вышли осматривать добычу. Это был здоровенный, но чрезвычайно костлявый самец, истощённый до такой степени, что кожа висела складками. Тёмно-бурая шерсть местами слиплась от смолы. Голые, неприспособленные к морозу ступни потрескались и кровоточили.

По следам восстановили картину происшедшего. Шатун по лыжне вышел к палатке. Пухлый снег скрадывал звуки его шагов. Прокравшись к ничего не подозревавшим собакам, медведь ударом лапы разрушил пихтовую конуру и, размозжив череп Индуса, бросился с ним в лес. Уйти помешал ринувшийся вдогонку Пират.

– Молодчина! Не спасовал, – ласково потрепал Лукса собаку.

После чего острым ножом «расстегнул» шубу медведя от подбородка до паха, и мы начали свежевать тушу. Но вскоре прекратили – мясо было сплошь заражено беловатыми узкими глистами. Так вот почему медведь не сумел нагулять жира!

– Чего такой куче мяса пропадать, давай используем на приманку, – предложил я.

– Соболь плохо на медведя идёт. Засыпай снегом, – не согласился промысловик.

Он вырезал у миши только желчный пузырь. Удэгейцы используют его при кашле, расстройстве желудка. Пьют желчь свежей. Или, высушив в сухом тепле, растирают в порошок и употребляют по щепотке. Я же взял себе на память коготь длиной почти восемь сантиметров.

Быстрое избавление от шатуна несколько омрачалось гибелью Индуса. После всех треволнений на охоту решили не ходить. Похоронив собаку, перекололи остатки кедровых и ясеневых чурок. Получилась огромная гора дров. Иные поленья были испещрены узкими каналами, впадающими в просторные «комнаты», в которых чёрными комками лежали оцепеневшие муравьи. Трудно поверить, что весной в них проснётся жизнь и шустрые работяги снова заснуют по лесу.

Я положил одно полено возле печки и весь вечер наблюдал, что произойдёт с муравьями. Увы, несвоевременное и резкое тепло не вывело их из оцепенения.

После ужина обдирали соболей. Дело это для меня пока трудоёмкое и крайне утомительное. Ещё отремонтировал несколько капканов. На одном не было язычка. Отковал его из раскалённого гвоздя на обухе топора.

Пока занимались всем этим, свечка успела догореть. Я заметил, что в морозную погоду она горит медленнее и одной хватает на три дня. И это понятно: парафин на морозе плавится только в лунке у фитилька, и «сосулек» из расплавившегося, не успевшего сгореть парафина не образуется. Поэтому свечку лучше устанавливать подальше от печки, на небольшой высоте, но и не слишком низко, чтобы не ухудшать освещённость.

За ужином Лукса принялся хвалиться, что в молодости с Митченой за сезон по семь-восемь медведей с собаками брали. Некоторые достигали веса десяти косуль. Нетрудно подсчитать, что это порядка трёхсот килограммов. Особенно много косолапых тогда водилось в верховьях Хора и Чуёв. (Могу подтвердить, мы с Юрой в 1971 году во время перехода Самарга-Чуи прямо на водораздельном хребте видели медвежьи тропы с глубокими, выбитыми до самых каменных плит вмятинами.)

– Ну так расскажи про какой-нибудь интересный случай.

– Историй всяких много…

Тут удэгеец замолчал и, искоса поглядывая в мою сторону, принялся подкладывать в печь кедровые поленья. Он ждал, когда я полезу в карман куртки за карандашом и блокнотом. Увидев, что я готов записывать, удовлетворённо хмыкнул и, глядя в огненный зев печурки, начал говорить:

– Гнал как-то соболя. Долго он меня мотал. Наконец, выдохся – под корни старого тополя залез. Я палкой туда. Пока тыкал, соболь с другой стороны вылез и по косогору уходит. Ругнул себя – и за ним. Тут сзади кто-то как рявкнет – и по ногам трах! Я бухнулся лицом в снег. Слышу, вокруг топчется, пыхтит, обнюхивает. Лежу, не шевелюсь – сообразил, что медведь. Толстозадый походил-походил – и назад, под тополь. Берлога у него там была, а я его разбудил, ёлка-моталка.

При этом Лукса так потешно изобразил, как он дырявил Топтыгина, что я, сотрясаясь в беззвучном смехе, едва вымолвил:

– Ох и сочинитель ты!

– Правду говорю. Всё так было, – обиделся охотник и, насупившись, принялся точить и без того острый нож.

– Не обижайся, Лукса. Уж больно история неправдоподобная.

– Ещё хлеще бывает. Сам иногда удивляюсь: думаешь одно, выходит другое. Зверь-то разный. Не всегда угадаешь, что у него в голове. Ты Джанси знаешь?

– Это тот, у которого указательный палец на правой руке не сгибается? Торчит, как дуло пистолета.

– Он, он! Его у нас Пистолетом и зовут. С ним ещё удивительней случай был. Нашли они с Удзали берлогу бурого за Коломинкой. Джанси длинным шестом медведя будит. Тот выскочил – и на него. Удзали стрельнул, но промахнулся и удрал со страху. Я всегда говорил: Удзали – ненадёжный человек! Джанси карабин схватил и успел нажать крючок. Раненый медведь прямо на него повалился. Джанси память потерял. Очнулся – медведь рядом лежит, стонет. Карабин в сугробе. Джанси потянулся за ним. Зверь заметил и лапой по башке огрел. Тот снова память потерял. Пришёл в себя и опять за карабином, а медведь не даёт – по башке всё бьёт. Но уже не так сильно – слабеет. Дотянулся Джанси до карабина и добил медведя. Вот так бывает, а ты говоришь, привираю. Однако шибко повезло Пистолету. С бурым шутки плохи. Лучше с гималайским дело иметь. Он спокойнее, и мясо вкуснее. Шатуном никогда не бывает. Всегда жир нагуляет. А бурый шибко злющий, когда разбудишь. Даже тигр ему не командир.

К сожалению, детям в сказках даётся неправильное представление о многих животных: медведь – увалень неуклюжий, заяц – трус, а волк – кровожадный разбойник. На самом деле медведь ловок и силён необыкновенно, чему мы сегодня были свидетелями, а волк человека больше любого другого зверя боится. Даже лыжню другой раз обходит. Репутацию лютого и кровожадного зверя, крайне опасного для человека, получил, даже в части специальной литературы, тигр. Но если обратиться к фактам, то, оказывается, за последние полвека не было ни одного случая нападения амурского тигра на человека. Что же касается кровожадности, то Лукса утверждает, что куты-мафа, когда сыт, не трогает зверей, даже если они проходят на расстоянии прыжка.

Позади половина сезона. Подошёл к этому рубежу с весьма скромными результатами, но успехи последних дней обнадёживают. Вчера на Фартовом снял ещё одного соболя. Настоящий «казак»: чёрный, седина серебром отливает. Он так глубоко забился в узкую щель под валежиной, что пришлось тесаком расширять её. А сегодня утром перед выходом на путик загадал: «Если сниму ещё одного, то и сезон завершу удачно». А снял трёх!!! Правда, третьего мыши успели подпортить – на спине мех выстригли.

Мог бы записать на свой счёт и четвёртого, да подвёл вертлюг. Цепочка соскочила, и соболь ушёл вместе с капканом. Битый час пытался найти, но безуспешно. Жаль зверька – погибнет. Ведь капкан для него – всё равно что пудовые кандалы для человека.

Видел следы кабана. Вдоль них комочки снега, пропитанные кровью. Сейчас у них гон. В это время секачи агрессивны и безжалостны друг к другу. Видимо, этот и пострадал в одном из турнирных боёв.

* * *

Резко похолодало. Выйдя утром из палатки, чуть не задохнулся от мороза. Придавив толстым поленом вход, пошёл осматривать путик. Мимо с быстротой молнии пронёсся какой-то зверь. От неожиданности я вздрогнул, а разглядев, улыбнулся: из-за кедра, жизнерадостно виляя хвостом, победоносно взирал Пират. Отвязался-таки! Что же делать? Собака на капканном промысле только вредит – следы и тропки затаптывает.

Попытался подозвать – не идёт. Знает шельмец, что опять привяжу. Пришлось возвращаться и топить печь. Минут через пятнадцать Пират поверил, что я никуда не собираюсь, и подошёл к палатке. Подманил его куском мяса и, крепко привязав, побежал навёрстывать упущенное время. Жалобный вой собаки ещё долго оглашал тайгу, действуя мне на нервы и распугивая зверей в округе.

В этот день ходил по Крутому, но Пудзя не пожелал делиться своими пушными богатствами. Зато подарил свежие тропки, а это надежда на успех в будущем. Выставил восемь капканов. Пока настораживаешь и маскируешь ловушку, коченеешь – мороз остужает кровь, подбирается к сердцу. Невольно думаешь: «Пропади всё пропадом. Не вернуться ли лучше в палатку, к тёплой печурке?» Но встанешь на лыжи, пробежишься, разогреешься и при виде заманчивой сбежки опять принимаешься за работу.

Взобрался на гребень кряжа, заросший кедрачом. Иные старцы такие громадные, что втроём ствол не объять. Неожиданно справа кто-то закопошился. Я затаился: прямо из снега вылетали прелые листья, золотистые чешуйки, а вот и сама копуша-белка с кедровой шишкой в лапках показалась. Подбежала к дереву, но, видимо, учуяла меня и замерла возле комля, распушив хвост. Я прицелился чуть выше головы. Выстрел оказался удачным. Положил добычу в рюкзак и пошёл дальше. Тотчас на другом кедре зацокала подруга. Вскоре и та легла рядом с первой.

Мне, можно сказать, подфартило – в этих местах белка малочисленна. Даже с хорошей собакой больше трёх-четырёх за день не добудешь.

Ближе к вечеру из небольшой ложбины донёсся истошный крик, похожий на верещание колонка. Во весь дух помчался туда, но ничего не обнаружил. Только филин бесшумно скользнул над головой. Будь потемней, я его и не заметил бы. Привидение, а не птица!

До стана было ещё не меньше километра, а в морозном воздухе чувствовался запах дыма. Я не в первый раз замечаю, что стал чуять его на значительных расстояниях. Вначале был склонен думать, что это самообман, подобный слуховым или зрительным галлюцинациям, но каждый раз, приходя в палатку, обнаруживал, что Лукса действительно топит печь. Видимо, при длительном пребывании в тайге, на чистом воздухе обоняние обостряется.

После ужина, как всегда, сели обдирать добычу. Я – соболей, белок, Лукса – пойманных сегодня норок. Одна из них уже побывала в капкане, но, пожертвовав лапкой, ушла. Насколько сильной должна быть тяга к жизни и свободе, чтобы решиться на такую болезненную экзекуцию. С того дня прошло не более двух недель, култышка едва заросла, но зверёк уже успел потерять осторожность и повторно угодил в ловушку.