Ещё одна неделя впустую. В последнее время чувствую себя волком, безрезультатно рыщущим в поисках добычи. Несмотря на неудачи, вновь и вновь невесть откуда черпаю силы и всё с большим ожесточением и упорством ищу тропки и расставляю капканы. Надежду на успех не теряю и духом не падаю. Иного пути у меня и нет: в Уфе из «Башнефти» уволился, а чтобы добраться сюда, закупить снаряжение, необходимое для промысла пушнины, пришлось занять крупную (равную моей полугодовой зарплате) сумму. Дома остались Танюша с нашим первенцем – двухлетним Маратом.
Когда становится совсем невмоготу, напоминаю сам себе весьма поучительную притчу:
«Попали как-то в горшок со сметаной две квакуши. Бока у горшка крутые, высокие – никак не выбраться. Одна лягушка смирилась, всё равно помирать, – перестала барахтаться и утонула. Вторая барахталась, барахталась в надежде выбраться и лапками из сметаны ком масла сбила. Оперлась на него и выпрыгнула из горшка».
Сегодня, когда настораживал капкан, боковым зрением уловил какое-то движение у края промоины. Оглянулся – норка! Пробежав немного, она змеёй соскользнула в воду и поплыла. Только голова замелькала.
Обедать вернулся в «дом». Тут же прилетел и сел на лабаз в ожидании хлебных крошек Луксин рябчик. Я обухом топора раздробил на чурке половинку сухаря и высыпал крошки на брезент. Рябчик долго разглядывал угощение, но слетел к нему лишь тогда, когда я забрался в палатку.
Выпив чаю, отправился в сторону Разбитой. На ключе обратил внимание на рябь, пробежавшую по глади узкой, длинной полыньи. Она меня озадачила: ветра-то нет, откуда рябь? В этот момент из воды показалась голова норки. «Надо же, то за неделю ни одной не увидишь, то весь день перед глазами мельтешат», – подивился я.
Держа в зубах рыбку, она ловко забралась на противоположный берег. Я застыл в позе метателя диска. Зверёк оценивающе оглядел новую «корягу» и, сочтя, что угрозы нет, встал, как бобрёнок, на задние лапки. Завершив трапезу, норка принялась чистить, вылизывать коричневую шубку.
Я осторожно прицеливаюсь, но стрелять не решаюсь – ветки мешают. Жду, вдруг опять на лёд спустится. Прошло несколько томительных минут. Мышцы дрожат от напряжения, сердце колотится так, словно хочет выпрыгнуть из грудной клетки. Наконец, она закончила прихорашиваться и… побежала в лес.
Разочарованный и в то же время довольный тем, что имел возможность понаблюдать за симпатичным зверьком, пошёл дальше. Почти сразу навстречу выкатывается Лукса. По весёлым лучикам, разбегавшимся от глаз, было ясно, что он с трофеем. Точно – поймал соболя! Наконец-то, лёд тронулся!!!
– Камиль, не пойму, ты норку ловишь или медведя?
– А что? – оторопел я.
– Смотрел твои капканы на ключе. Зачем такой большой потаск делаешь?
– Как же? Кругом полыньи. С маленьким норка до воды доберётся, и ищи её тогда.
– Неправильно думаешь. Норка с капканом в воду не идёт – на берег идёт. А если потаск тяжёлый, лапу грызёт и уходит. Однако пора мне, путик длинный, а день короткий, – заторопился Лукса и размашисто заскользил дальше.
Подходя к последнему капкану, я опять уловил какое-то мимолётное движение под берегом. Затеплилась надежда: вдруг тоже удача? Но, увы, попалась сойка. У самого обрыва остановился, соображая, где лучше спуститься к ней. Как вдруг перед птицей, словно по волшебству, возник громадный филин. Окончания его маховых перьев необыкновенно мягкие и нежные. Поэтому он летает совершенно бесшумно, словно призрак. Его размеры поразили меня: высота не менее шестидесяти сантиметров, а голова как у трёхлетнего ребёнка.
Увидев над собой пернатого гиганта, сойка в ужасе заверещала, вскинула было крылья, но тот занёс лапу и вонзил в жертву когти. Резкий крик, взметнувшись в небо, тут же оборвался. Я свистнул. Филин поднял голову и уставился на меня не мигая. Исчез он так же бесшумно и незаметно, как появился. Вот бестия!
Спустившись вниз, вынул ещё тёплую сойку из ловушки и переложил её в пещерку вместо приманки.
Солнце, весь день игравшее со мной в прятки, перед заходом избавилось от назойливых туч. Ветер стих. Высокие перистые облака, бронзовые снизу, предвещали смену погоды.
Гип-гип, ура!!! Я добыл первую в своей жизни пушнину!
Утром, как обычно, пошёл по путику проверять ловушки. Валил густой снег. Ветер мастерски заделывал неровности в торосах. В общем, погодка «весёлая». Даже осторожные косули не ожидали появления охотника в такое ненастье – подпустили почти вплотную. Вскочив с лёжек, умчались прочь гигантскими прыжками, взмывая так высоко, что казалось, ещё немного – и полетят.
Подходя к капкану, установленному у завала, часто посещаемого колонком, увидел, что снежный домик в нескольких местах пробит насквозь, приманка валяется в стороне, а в пещерке горит рыжий факел с хищной мордочкой в чёрной «маске». Колонок!
Я ликовал. Сгоряча протянул руку, чтобы ухватить его за шею, но зверёк, пронзительно заверещав, сделал молниеносный выпад и вцепился в рукавицу. Быстро перебирая острыми зубами, он захватывал её всё дальше и дальше. В нос ударил резкий запах, выделяемый колонками в минуту опасности. Маленькие чёрные глазки сверкали такой лютой ненавистью, что я невольно отдёрнул руку, оставив рукавицу в зубах у колонка. Умертвив зверька, положил добычу в рюкзак.
Читателя наверняка покоробят эти строки, и он вправе подумать: «Убийца!» Однако не стоит рубить сплеча. Мне тоже было жаль колонка, но для штатного охотника добыча пушнины – это работа. Без смерти здесь не обойтись. Всем нравится красиво одеваться, но звери не по своей воле превращаются в меховые шапки и воротники. Единственный способ остановить добычу пушнины – перейти на искусственные меха. К сожалению, пока не все готовы к этому.
Когда я, мерно поскрипывая лыжами, подъехал к палатке, из неё выглянул Лукса. По моему сияющему лицу он сразу догадался, что Пудзя сегодня вознаградил меня за упорство, и радовался моей удаче больше, чем своей. У него же самого сегодня редкостные трофеи: на перекладине висели две непальские куницы – харзы. Их головы были обёрнуты тряпочкой – «чтобы другие звери не узнали, что пропавшие куницы в наших руках». Делает это Лукса каждый раз, на всякий случай, ибо так поступали его отец, дед, прадед.
Харза внешне похожа на обычную куницу, только вдвое крупнее. Она одинаково хорошо чувствует себя как на земле, так и на деревьях. Хвост у неё длинный, поэтому харза, снующая по ветвям, напоминает мартышку.
Окраска своеобразная и довольно привлекательная. По богатству цветов она может соперничать с обитателями тропиков. Бока и живот ярко-жёлтые, горло и грудь оранжевые, голова чёрная, затылок золотистый.
– Как это ты умудрился сразу пару взять? Мне даже их следы ни разу не попадались!
Лукса прищурился, пряча снисходительную улыбку:
– Харза одна не промышляет. Ей всегда напарник нужен. Бывает, собираются три, четыре. Кабаргу шибко любят, а вместе легче добыть. Одна вперёд гонит, другие сбоку к реке прижимают. На лёд выгонят и грызут. Весной по насту харзы даже изюбра загрызть могут.
После ужина сел обдирать свою первую добычу. Ох, и муторное, оказывается, это дело. Пока очищал добела мездру, кожа на кончиках пальцев вздулась и горела огнём. Снятую шкурку надел на деревянную правилку и повесил сушиться.
С утра занялись сооружением шалаша над палаткой. Дело в том, что во время снегопада с потолка каждый раз начинается весенняя капель. Усилили каркас, нарубили лапника и обложили им палатку. От этого внутри стало теплее, но сумрачнее.
Время близилось к обеду. Идти в тайгу уже не было смысла, и мы занялись дровами. Выбрали сухой, без коры кедр. Он был так высок, что при падении перекинулся мостиком с одного берега Буге на другой.
Огромные, как колёса древних повозок, чурки, взвалив на спину, несли к палатке, качаясь из стороны в сторону, подобно маятникам. Пот заливал глаза, одежда липла к спине, ноги от напряжения гудели. Каждому пришлось прогуляться так раз десять. Зато и дровами запаслись надолго.
Последний день осени ознаменовал перелом в охоте. После снегопадов Пудзя сжалился – дал долгожданную «команду», и соболя начали тропить. Как любит приговаривать мой учитель, – Пудзя всё видит, Пудзя не обидит трудолюбивого охотника.
Утром Лукса повёл меня к Разбитой – там появилось много тропок, – чтобы на месте показать, как ставить капканы на подрезку. Шли долго. Я всё время отставал.
– Хорошо иди. Такой большой, а ходишь как енот, – ворчал Лукса. Он был не в духе и в такие дни становился ехидным, а если я возражал, то распалялся ещё пуще.
– Ну-ка, охотничек, скажи, кто тут порылся? – не замедлил он с вопросом, указав посохом на наклонный снежный тоннель.
– А то не знаешь!
– Не крути хвостом, как росомаха. Отвечай, если чему научился.
– Осмелюсь сообщить – белка. Она выкапывала кедровую шишку.
– А по-моему, это работа кедровки, – пытался сбить меня с толку Лукса.
– Никак нет, дорогой учитель. Кедровка разбрасывает снег на обе стороны, мотая головой, а белка снег отбрасывает лапками назад. Так что это раскопка белки. Она чует запах кедрового ореха даже сквозь метровый слой снега.
– Молодец, ёлка-моталка, – повеселел охотник и одобрительно похлопал меня по рукаву, так как до плеча дотянуться ему было сложновато.
Лукса, как и любой настоящий учитель, всегда радовался и гордился моими успехами.
Под Разбитой появились сначала одиночные следы соболя, а потом и тропки. Бывалый следопыт сразу оценивал: «Это двойка, это тройка». А я никак в толк не возьму, как он определяет, сколько раз тут пробежал соболь. Вроде ничем тропки и не отличаются друг от друга. Да и тропки ли это? Заметив мою растерянность, Лукса объяснил:
– Смотри сюда. Одиночный след – широкий, глубокий, нечёткий, а на тропке мелкий, ясный. Чем чётче след, тем больше раз пробежал соболь.
И сразу стал показывать, как устанавливать капкан на подрезку.
Понаблюдав с полчаса, я полез на сопку закреплять урок на практике. Продираясь сквозь белоразукрашенные пойменные крепи, перевитые тонкими, но прочными лианами аргуты[39], коломикты[40], вконец умаялся. Взгляд, жадно шаривший в поисках парных следочков, натыкался только на многочисленные наброды изюбрей и кабанов. Зато на скате длинного отрога меня ожидали прекрасные собольи тропки.
Солнце в своём вечном движении неумолимо клонилось к зубцам тёмно-синих гор. В низине уже было сумрачно, и я успел поставить всего два капкана. Первый – на горбатом увале, в том месте, где соболь поймал и съел сразу двух мышек, второй – в начале крутой ложбины. Выезжая из неё, врезался в гущу аралий и сильно поцарапал лицо об их острые шипы.
Я всегда старался держаться подальше от этих безжалостных, густорастущих деревьев. Высотой они метра три-четыре. Ствол голый, без ветвей и сплошь утыкан длинными, прочными, как сталь, шипами, напоминающими собольи клыки. Если пройти сквозь заросли аралии сотню шагов, то от одежды останутся лишь лохмотья.
Завтра выйду на охоту пораньше. Тропки, тропки искать надо. Охота! Настоящая охота начинается!
Ловля на приманку – скучное занятие. Изо дня в день ходишь по проторённым, надоевшим до оскомины путикам. Всё привычно. Ничто не задерживает взгляд. То ли дело – подрезка! Чтобы найти хорошую тропку, нужно ходить по нехоженым местам, а это всегда новые впечатления и неожиданные встречи.
Вчера было ясно, морозно. Углы палатки впервые обметало инеем. Сегодня же потеплело. По радио обещают снег, что крайне нежелательно: капканы на подрезку засыпет, а их у меня уже девять штук стоит. Вся работа пойдёт насмарку. Правда, хорские «синоптики» – вороны – каркают на мороз. Надеюсь, что чуткие птицы точнее радио.
Первое время я относился к вороньим прогнозам без особого доверия. Но точность предсказаний этих смышлёных пернатых быстро развеяла мой скептицизм. Например, если вороны каркают дружно – быть холоду, устроили в небе хоровод – поднимется ветер.
С утра расставлял новые ловушки на пойме ключа, а после полудня, невзирая на то что уже изрядно устал, всё же полез в сопки. Ничего с собой не могу поделать. Так и тянет заглянуть за горизонт. Вскоре стали попадаться уже не тропки, а настоящие торные тропы, и принадлежали они не соболю, а владыке лесных дебрей – тигру. Его огромные следы перемежались с кабаньими. На вершине все тигровые тропы сходились и тянулись вдоль гребня. (Судя по округлой форме отпечатка, тут ходил самец. У самок след более продолговатый.)
Пройдя метров двести, на каменистом утёсе под многовершинным кедром обнаружил его лёжку. Похоже, правитель таёжного царства частенько отдыхает здесь, оглядывая свои владения, изрезанные сетью глубоких распадков. Обзор отсюда и в самом деле великолепный.
В награду за смелость (признаюсь, было страшновато) я впервые имел возможность рассмотреть мощный горный узел на востоке, откуда берёт начало самая труднодоступная в этих местах река Чукен.
Заснеженные вершины, испещрённые шрамами осыпей, возвышались плотной группой. От них веером расходились более низкие отроги. Если в наше время ещё остались места, про которые можно сказать «тут не ступала нога человека», то в здешних краях оно более всего применимо к Чукену. Его покой охраняет частокол крутобоких сопок, размыкающих свою цепь лишь в устье реки. Течение Чукена настолько стремительно, что даже удэгейцы, привыкшие ходить на шестах, и те не могут подняться вверх более чем на десять километров. Для моторок он непроходим из-за многометровых заломов, порогов и затяжных перекатов. Берегом идти и вовсе невозможно: отлогие участки чередуются с отвесными неприступными прижимами.
Даже мороз не может усмирить Чукен – ледяной покров усеян частыми и обширными промоинами. Удэгейцы объясняют это тем, что река берёт начало от тёплого источника, бьющего из-под горы с кратким названием Ко. А тот лёд, что всё же покрывает реку, очень коварен. Сегодня он прочен, как гранит, а назавтра расползается, словно гнилое сукно.
Эх, на вертолёте бы туда! Построить на горном ключе, кишащем рыбой и зверьём, зимовье и наслаждаться красотой нетронутого таёжного уголка.
Так я стоял, любуясь открывавшейся панорамой, минут десять. Из-за островерхих гор крадучись выползали молочные клубы туч и обволакивали одну вершину за другой. И тут на противоположной стороне распадка отрывисто пролаял изюбр. Струхнув от мысли, что тигр где-то неподалёку, я съехал на пойменную террасу.
Тут перед моим взором предстала живописная картина: сплошь утрамбованный снежный круг, раскиданные вокруг гайна ветки.
Чуть выше, под кедром, остатки чушки: челюсти и копыта. Всё остальное было перемолото крепкими, как жернова, зубами тигра и нашло приют в его желудке. После обильной трапезы царственный хищник, похоже, нежился, барахтаясь в снегу, чистил когти – кора дерева в свежих царапинах.
Тигр, скорее всего, напал на спящий табун. Позже Лукса подтвердил, что по ночам, когда усиливающийся мороз не располагает ко сну, тигры охотятся, а днём, выбрав удобное место, дремлют на солнцепёке.
Хозяин дальневосточной тайги или, как его здесь называют, «куты-мафа», по традиционным представлениям удэгейцев, – их великий сородич, священный дух удэ. Относятся они к нему почтительно и убеждены, что человека, убившего тигра, обязательно постигнет несчастье, а того, кто хоть чем-то помог ему, ждёт удача.
День пролетел так быстро, что, когда между туч показался оранжевый шар солнца, уже наполовину скрывшийся за сопкой, я глазам не поверил и поспешно заскользил по накатанной лыжне к стану.
Тяжело, медленно вставал рассвет над промёрзшими мышцами хребтов. Когда на востоке чуть затлела, разгораясь, полоска неба, я уже шагал в сторону Маристой пади, где были расставлены капканы на приманку.
Как и прежде, во всех пусто, хотя к большинству хаток соболь подходил. «Любопытный, – раздражённо думал я. – Интересуется, видите ли… А нет, чтоб в хатку зайти». Поскольку все следы были трёх-, четырёхдневной давности, я сделал вывод, что это наследил не местный, а проходной соболь. Поэтому, сняв капканы, новые настораживать не стал.
На выходе из пади кто-то, высоко перепрыгнув через лыжню, метнулся в чащу. Кабарга! Такая крошка, а прыгает словно кенгуру.
Лукса принёс двух соболюшек. Одна тёмно-коричневая, другая почти бежевая. Оба зверька добыты на одном участке, а по цвету так резко отличаются. Что интересно, за тёмного он получит вдвое больше, чем за светлого, хотя тех и других ловить одинаково тяжело. Выходит, что охотник за один и тот же труд получает разную плату. Чем больше поймаешь тёмных соболей, тем больше заработаешь. Такая ценовая политика способствует осветлению расы. Особенно в тех местах, где соболей промышляют с лайкой: промысловик костьми ляжет, а возьмёт «казака» – чёрного соболя, ибо получит за него в три раза больше, чем за светлого.
Вот это день! Вот это удача! Пудзя с несказанной щедростью одарил меня за упорство и долготерпение. Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын. Степень моей радости легко представить, если вспомнить, что за прошедшие сорок пять дней колонок – мой единственный трофей. Зато сегодня… Но всё по порядку.
Утро выдалось на редкость солнечным и тихим. Быстро собравшись, я зашагал проверять свои первые капканы на подрезку. Сгорая от нетерпения, поднялся на увал и приблизился к первому из них. И что же вижу? Посреди вытоптанного круга чернеет потаск, а капкана нет. Сердце ёкнуло: опять невезуха! Расстроенный, стал разбираться. Вижу, одиночный след пересёк лыжню и потерялся среди опрятных ёлочек. Пригляделся. Да вот же он! Свернулся клубочком, положил головку на вытянутые задние лапы, да так и застыл. На фоне белого снега шелковистая шубка казалась почти чёрной и переливалась морозной искоркой седых волос. Округлая большелобая голова с аккуратными, широко посаженными ушами треугольной формы покрыта более короткой светлой шёрсткой. Добродушная мордочка напоминает миниатюрного медвежонка. Хвост чёрный, средней длины. Лапы густо опушены упругими жёсткими волосами, которые значительно увеличивают площадь опоры и облегчают бег по рыхлому снегу. След поразил меня несоразмерностью. Он, пожалуй, даже крупнее следа лисицы.
Некоторое время я благоговейно созерцал предмет своих мечтаний и привыкал к мысли, что поймал первого в своей жизни соболя. Так и не сумев до конца поверить в свою удачу, вынул зверька из капкана, погладил нежный мех и, счастливый, помчался дальше.
Три следующие ловушки были пусты. Пятая опять заставила поволноваться. Снег вытоптан, тут же валяется перегрызенный пополам потаск. Ни ловушки, ни соболя. С трудом нашёл его в соседнем распадке. Зверёк так глубоко втиснулся между обнажённых корней кедра, что я еле вытащил его оттуда. И вовремя – мышиный помёт посыпался прямо из шубки. К счастью, мех попортить грызуны не успели. В седьмом капкане опять соболь. Эту ловушку я привязал прямо к кусту, без потаска. Бегая вокруг него, зверёк перекрутил цепочку восьмёрками и оказался притянутым к стволику, как Карабас-Барабас бородой к сосне.
Оставались ещё две непроверенные ловушки. Невероятная удача опьянила меня, и я отдался неуёмным мечтам, не замечая уже ни свежих следов, ни новых тропок. Ликование переполняло сердце. Тёплые волны счастья несли, качали, дурманя всё больше и больше. Я окончательно утратил чувство реальности и наверняка был бы разгневан, окажись восьмой капкан пустым. Однако перед моим взором вновь предстала отрадная для промысловика картина: на том месте, где стоял капкан, вытоптана круглая арена, и на её краю, уткнувшись мордочкой в снег, словно споткнувшись, лежал соболь-самец красивого кофейного цвета.
На обратном ходе проверил шесть капканов на приманку. Пусто. Не беда! Рюкзак и без того полон! Если охотовед все четыре шкурки примет первым сортом, то смогу рассчитаться с половиной долгов. Фантастика!
Всё! Возвращаюсь с Фартового (так я назвал этот путик) и готовлю к приходу Луксы достойный столь удачного дня ужин.
Сварил мяса. Поджарил на сливочном масле четырёх рябчиков с луком.
Наставник, увидев богато накрытый стол, сразу всё понял.
– С чем поздравить?
Я молча показал четыре пальца.
Лукса от удивления аж присвистнул.
– Вот это да себе! Доставай, Камиль, фляжку! Теперь ты настоящий промысловик!
Когда подняли кружки, наставник с чувством произнёс:
– Пусть удача приходит чаще, ноги носят до старости, глаз не знает промаха!
Попробовав поджаренных мною на кабаньем жиру рябчиков, похвалил: «В жизни не ел ничего вкуснее».
Какая-то странная погода стоит последние дни. Ночь звёздная, мороз 30–35°, а утром небо начинает заволакивать дымкой, и время от времени сыплет пороша. К обеду становится так пасмурно, что кажется, вот-вот повалит снег, но к вечеру всё постепенно рассеивается, и к ночи опять высыпают звёзды.
Раньше при таком морозе я вряд ли снял бы рукавицы. А тут пообвык – капканы-то голыми руками приходится настораживать. Натрёшь руки хвоей пихты, чтобы отбить посторонние запахи, и работаешь. К вечеру пальцы от холода опухают и краснеют. В палатку возвращаешься насквозь промёрзший. Пока печь непослушными руками растопишь – не одну спичку сломаешь. При этом невольно вспоминаешь рассказ Джека Лондона «Костёр».
Но по мере того, как разгораются дрова, палатка оживает, наполняется теплом, и я, только что всё и вся проклинавший, становлюсь благодушней. Сижу усталый, расслабленный и неторопливо выдёргиваю из спутавшейся бороды и усов ледяные сосульки, намёрзшие за день. А уж когда выпью кружку горячего, душистого чая, то уже готов доказывать, что лучше этой палатки и этого горного ключа нет места на земле.
И только потом принимаюсь за повседневные дела. Колю дрова, приношу с ключа воду, достаю с лабаза продукты, мою посуду, варю (если пришёл раньше Луксы) ужин, завтрак и обед одновременно. Обдираю тушки. Чуть ли не ежедневно при свете свечи латаю изодранную одежду, ремонтирую снаряжение, заряжаю патроны, делаю записи в дневнике. После ужина поговорим немного с Луксой и ныряем в свои спальники до утра.
Спать при таких морозах в ватном мешке, конечно, не то что в тёплом доме на мягкой перине. Но тут главное – правильно настроить себя, принять неизбежность определённых неудобств. Тогда отсутствие комфорта и тепла переносится значительно легче. Я, ещё два месяца назад не представлявший, как люди могут зимой жить в матерчатой палатке, теперь считаю это нормальным, а те трудности таёжного быта, которые рисует воображение в городе, на самом деле не так велики.
Имея жестяную печь, палатку, спальник, свечи и необходимые продукты, в тайге можно жить не один месяц. А нужно так мало потому, что есть главное: древнее мужское занятие – промысловая охота и природа, с которой тут невольно сливаешься и становишься её частью.
Только тут я начал понимать, каким обилием излишеств окружила нас цивилизация. На самом деле по-настоящему необходимых для жизни человека предметов не так уж много. Но, к сожалению, человек слаб. То, что ещё вчера было пределом мечтаний, сегодня норма, а назавтра и этого недостаточно. Зачастую погоня за материальным благосостоянием становится целью жизни, а о душе уже и некогда, и нет сил вспомнить.