На четвёртый день хворобы почувствовал себя заметно лучше. Выбравшись на свежий воздух, занялся ремонтом лыжных креплений. Работа эта не требовала особых усилий, но, оказывается, я так ослаб, что вынужден был то и дело отдыхать.

– Эх, мне бы здоровье Луксы, – вздыхал я. – Ему всё нипочём. Умывается снегом, воду пьёт прямо из полыньи, спит в дырявом, свалявшемся спальнике, но никогда не мёрзнет и не болеет. Чем не снежный человек? Правда, временами жалуется на боли в желудке, но и то как-то мимоходом.

Завершив ремонт, принялся шататься по стану, как неприкаянный. Не отпускало какое-то тревожное предчувствие. Видимо, не давали покоя съеденные мышами норки. Не выдержав, решил проверить хотя бы ближние ловушки.

Первые две не заинтересовали привередливых зверьков. «Квэк-квэк-пии-и, квэк-пии-пииуу», – тревожно кричал дятел над следующей хаткой. Я невольно прибавил шаг и, сгорая от нетерпения, заглянул в неё. Но, увы, норки оставили без внимания даже жирные кетовые плавники.

Над головой повторилось «квэк-квэк-пии, квэк-пии-пииуу». Подняв голову, разглядел дятла, сидящего на берёзе в метрах десяти. Его гнусавый, плаксивый крик никак не вязался с суровым обликом самого крупного представителя семейства дятловых – желны. Гроза вредителей леса имел и соответствующий наряд: весь чёрный с красной шапочкой на голове. Прямо как кардинал Ришелье у Дюма.

Бойко перемещаясь по стволу, он простукивал его крепким клювом, подобно врачу, то с одной, то с другой стороны, то выше, то ниже. Наконец, что-то нашёл. Вероятно, зимовочную камеру личинки короеда, и приступил к «операции». Во все стороны полетели щепки, следом древесная труха. Временами желна, комично наклоняя голову то влево, то вправо, осматривал конусовидный канал. И вот спящая личинка наколота на острые щетинки шилообразного языка и отправлена в желудок. И так целый день! Как у него сотрясение мозга не случается от такой долбёжки?

* * *

На следующее утро отправились с Луксой на Джанго за оставленными там продуктами.

Мороз приятно пощипывал уши. Снег под лучами восходящего солнца сиял девственной чистотой и свежестью. Собаки, весело рыская по сторонам, то забегали вперёд, то отставали. Вдоль берега, выстроившись в несколько рядов, застыли высоченные, в два обхвата, тополя.

– Лукса, из такого ствола, наверное, выйдет не один грузовой бат?[38]

– Да, тополя подходящие. На Тивяку один учёный-охотовед даже зимовал в дупле похожего. Три сезона зимовал. Дверь повесил, окошко вырубил, потолок сделал. Печку поставил, нары. Потом кто-то сжёг, ёлка-моталка. Чего жгут? Кому мешает?

Перед Разбитой Пират неожиданно остановился. По его напряжённой стойке мы догадались – причуял зверя. Действительно, на острове, окаймлённом ржавым тальником, сквозь морозную дымку угадывался силуэт оленя. Заметив нас, изюбрь бросился наутёк. Пират напористо, с азартным лаем, ринулся следом. Индус же как ни в чём не бывало продолжал крутиться вокруг нас.

«Убегает – значит, для хозяина неопасен», – так, должно быть, истолковал он ситуацию.

Изюбр, казалось, не бежал, а летел, откинув голову назад, лишь изредка касаясь копытами снега, и быстро скрылся за излучиной реки. Характер лая Пирата изменился.

– Остановил, – прокомментировал Лукса.

Я вопросительно посмотрел на него.

– Когда гонит – лает с визгом, остановит – лает как на человека и подвывает.

Торопливо обогнув излучину, сразу увидели оленя. Он стоял у длинной промоины, вытянувшейся вдоль обрывистого берега. Пар, поднимающийся от воды, покрыл растущие на нём деревца пышной бахромой. Пират, отвлекая внимание на себя, волчком вертелся на безопасном расстоянии. В такой ситуации не составляло труда приблизиться к изюбру на верный выстрел, но стрелять мы не могли – зверь запретный, а лицензии на него у нас нет. Отозвав озадаченного пса, двинулись дальше.

Широкий коридор реки открывал поворот за поворотом. Кое-где чернели полыньи. От них, словно от чаш с кипятком, поднимался пар.

За Разбитой на скалистом утёсе высилась, как на постаменте, двадцатиметровая каменная глыба. Её грубые контуры напоминали голову ухмыляющегося великана. Особую прелесть этому творению природы придавали лишайники, покрывавшие её пёстрым ковром. Ярко-красные, почти кровавого цвета участки чередовались с нежно-зелёными. Глядя на эту красоту, понимаешь, насколько природа щедра и разнообразна: её никак не упрекнёшь в недостатке фантазии. С помощью растений, ветровой эрозии, воды и солнца она создаёт неповторимые шедевры.

На подходе к Джанго до нас донёсся глухой рокот. Мне почудилось, что летит вертолёт, но вскоре из-за тороса показался мощный порог, укрытый белой шапкой тумана. В этом месте русло завалено обломками базальтовых плит, и вода с рёвом устремляется в зазоры между ними.

Мороз уже усмирил буйство боковых сливов ледяной бронёй, но на самом стрежне остался незамёрзший участок. Зеленоватые буруны бесновались в ледяном кольце, пытаясь разрушить крепкие оковы. Но брызги, намерзая капля за каплей на закраинах, постепенно сжимали его. Пройдёт ещё несколько дней, и порог заплывёт льдом и затихнет до весны.

Чуть ниже на льду темнел бугор, слегка припорошённый снегом. Подойдя ближе, поняли – лосиха. Изо льда торчали голова и половина туловища. Вокруг волчьи следы. В боку животного зияла дыра, через которую серые уже вытащили почти всё мясо.

– Волки часто так делают: гонят лося на слабый лёд, а как тот провалится, окружат и ждут, когда вмёрзнет, – пояснил Лукса. – Не доели. Придут ещё.

Ну вот наконец и Джанго. Можно отдохнуть. После болезни я был ещё слаб, и отдых затянулся. Поев мяса и выпив душистого чая с подрумяненным на костре хлебом, долго лежал у огня в дремотной тишине. День угасал. Пора было возвращаться, но Лукса терпеливо ждал, когда я наберусь сил на обратную дорогу.

Наконец, взвалив на плечи набитые продуктами рюкзаки, тронулись в путь. Сумерки из-за затянувших небо облаков быстро сгущались. Когда подошли к порогу, было совсем темно. Ревун, при свете дня сказочно красивый, в кромешной тьме показался угрюмым и зловещим.

Дальше шли на ощупь, определяя край колеи плоскостью лыж. Когда выходили на припорошённые снегом наледи, чтобы не сбиться со следа, поджигали смоляк. Обратная дорога меня измотала до предела – к становищу подходил чуть живой. В прореху туч запоздало выглянул ярко-жёлтый с небольшой щербинкой диск луны, напоминающий лицо радостно улыбающегося колобка, сумевшего вырваться на волю. Тайга осветилась мягким светом. Но сердитая хозяйка-ночь спрятала непослушного малыша за конус сопки, а на нас накинула чёрное покрывало.

Поужинав, забрались в мешки, и я впервые, несмотря на крепкий мороз, проспал до утра, ни разу не проснувшись.