Седьмое ноября! Двадцать третий день как я на промысле. Расставлены почти все капканы, но трофеев пока нет. Сегодня по всей стране торжества, демонстрации, а у нас с Луксой обычный трудовой день. Нарубив приманки, я отправился бить очередной путик по пойме Хора, но вскоре вернулся, чтобы надеть окамусованные[34] лыжи: снега навалило так много, что без них уже не пройти.

Если бы таёжники знали имя человека, первым догадавшегося оклеить лыжи камусом, они поставили бы ему памятник. Короткие, жёсткие волосы с голени оленей надёжно держат охотника на самых крутых склонах. При хорошем камусе скорее снег сойдёт с сопки, чем лыжи поедут назад. Правда, ходить на таких лыжах без привычки неудобно. Я тоже поначалу шёл тяжело, неуклюже, потом приноровился.

Порой в книгах читаешь описание того, как охотник, лихо скатившись с сопки, помчался к зимовью. Хочется верить, что это где-то и возможно, но только не в дебрях Сихотэ-Алиня. Попробуй полихачить, когда выстроились один за другим кедры, ели, пихты, ясени, а промежутки между ними затянуты густым подлеском, переплетённым лианами.

На вытянувшемся к востоку плоскогорье появились миниатюрные следочки кабарги – самого крошечного и самого древнего оленя нашей страны. Изящные отпечатки маленьких копытец чётко вырисовывались на снегу. Кабарга испетляла всю окрестную тайгу в поисках любимого лакомства – длинного косматого лишайника, сизыми прядями свисающего с ветвей пихт и елей.

Лукса рассказывал, что охотники даже специально валят такие деревья и устанавливают возле них самострелы с волосяными растяжками на высоте локтя. Слух у кабарги острый, и, услышав шум упавшего дерева, она бежит проверить, нельзя ли там подкормиться. Неравнодушны к этому лишайнику и другие звери, в том числе соболя, белки. Но последние не едят его, а используют для утепления гнёзд.

Среди оленей кабарга примечательна отсутствием рогов. Этот существенный недостаток возмещается острыми саблевидными клыками, растущими из верхней челюсти. И хотя по величине они не могут соперничать с клыками секачей, при необходимости кабарожка может постоять за себя, ведь длина её клыков достигает восьми сантиметров.

Охотиться на кабаргу без хорошей собаки – дело бесполезное. Благодаря чрезвычайно тонкому слуху она не подпустит охотника на верный выстрел. Поэтому я зашагал дальше, сооружая в приглянувшихся местах амбарчики на соболей и норок. Чтобы привлечь их внимание, вокруг щедро разбрасывал накроху: перья и внутренности рябчиков.

На становище вернулся, когда над ним уже витали соблазнительные запахи жареного мяса. Лукса колдовал над праздничным угощением – запекал на углях завёрнутые в фольгу жирные куски кабанятины, сдобренные чесноком.

После сытного ужина мы с особым удовольствием слушали по транзистору концерт. Но перед сном приподнятое настроение было испорчено – хлынул дождь.

– Когда таймень хочет проглотить ленка, он сдирает с него чешую, – в мрачной задумчивости произнёс удэгеец и тут же, спохватившись, добавил: – Ничего. Терпеть надо. Жаловаться нельзя, ёлка-моталка. Поправится ещё погода.

После дождя подморозило, и снег схватился ледяной коркой. Невольно вспомнил рябчиков. Смогут ли бедолаги пробить её и выбраться из плена (они ночуют под снегом).

Идти на охоту было бессмысленно, и я занялся накопившимися хозяйственными делами. Колол дрова, ремонтировал одежду. К полудню небо затянуло, начался обильный снегопад. Мохнатые снежинки кружились в воздухе, как бабочки: то взлетали, то опускались, гоняясь друг за дружкой, Часом позже с горных вершин донёсся нарастающий гул. Деревья беспокойно зашевелились, зашушукались, и вскоре налетел, понёсся вглубь тайги мощный ураган. По высоким кронам елей и кедров побежали, сметая снежные шапки, зелёные волны. Воздух на глазах мутнел, становился плотным, тяжёлым. Шквал за шквалом ветер набирал силу и наконец достиг резиновой упругости. Тайга напряжённо стонала, металась, утратив своё обычное величие и покой. Деревья шатались, скрипя суставами, словно пьяные. По уже замёрзшему заливу потянулись извивы позёмки. Недалеко от палатки с хлёстким, как удар бича, треском повалилась ель. Два громадных ясеня угрожающе склонились над нашим жилищем.

Залив водой нещадно дымящую печь и захватив спальный мешок, я с опаской выбрался наружу. Ураган к тому времени достиг наивысшего напряжения. Вокруг творилось невообразимое. Всё потонуло в снежных вихрях, перемешанных с обломками веток, коры и невесть откуда взявшимися листьями. Было темно, почти как ночью. Постоянно то в одном, то в другом месте рушились деревья. На фоне несусветного рёва ветра казалось, что они падают бесшумно.

Забравшись в выемку под обрывистым берегом, я закупорился в мешке, как рябец в тесной снежной норе. В голову лезли беспокойные мысли: «Как Лукса? Что с ним? Тоже, наверное, где-то отсиживается, пережидая непогоду… А каково сейчас зверью?!»

К вечеру ветер ослаб, но, даже отбушевав, ураган иногда давал о себе знать сильными порывами. Ближе к ночи наступила тишина, особенно гнетущая после оглушительного буйства стихии. Снег опять повалил густыми, крупными хлопьями.

Лукса пришёл поздно, изнурённый и потрясённый.

– Чего Пудзя так сердился? – сокрушался он. – Беда как много тайги поломало. Обходить завалы устал. Ладно до конца не ходил – на развилке переждал.

Ночью ветер вновь многоголосо завыл, заметался голодным зверем по реке и сопкам в поисках поживы. Врываясь в печную трубу, наполнял палатку таким густым дымом, что становилось невозможно дышать. Чтобы не задохнуться, пришлось наглухо закупориться в мешках.

Проснулся от сердитых возгласов Луксы, яростно поносившего всех подряд: и дрова, и печку, и погоду. Высунув голову, я закашлялся от едкого чада. Оказывается, у него от искры, вылетевшей из печки с порывом ветра, загорелся, точнее, затлел спальник. Когда он почувствовал, что горит, возле колена уже образовалась такая дыра, что в неё без труда можно было пролезть. Так что легко понять несдержанность следопыта и простить ему крепкие выражения. Ведь в январе в этих краях спиртовой столбик порой опускается до отметки минус сорок градусов.

Выбравшись из занесённой снегом и обломками веток палатки, мы не узнали окрестностей.

Мне не раз приходилось видеть ветровалы, но в свежем виде они ошеломляют. Местами деревья повалены сплошь. Уцелела лишь гибкая поросль. Поверженные исполины лежали, обнявшись зелёными лапами, стыдливо прячась за громадами вывороченной земли. У тех, чьи корни выдержали бешеный напор стихии, стволы переломлены, а места разлома поблёскивают янтарной смолой.

Обрывки узловатых, мускулистых корней кричали о боли, протестовали против такой нелепой смерти. Невольно проникаешься уважением к тем крепышам, которые выстояли.

День между тем выдался погожий. Изголодавшие за время ненастья звери забегали в поисках пищи.

Тщательно осматривают свои участки и соболя – они никогда не пробегут мимо дупла, не обследовав его. Побывают на всех бугорках, заглянут под все валежины и завалы. Уходя под них, соболь может невидимкой пройти под снегом десятки метров. Ещё они любят и пробежаться по упавшим деревьям, особенно если те лежат поперёк ключа или распадка.

Душа радуется при виде всех этих замысловатых строчек. Необыкновенно интересное всё же занятие – охота. При этом наибольшее удовольствие доставляет возможность побывать в глухих, укромных уголках. Там и зверья побольше, и ведут они себя более свободно.

Часто вспоминаю день рождения 1964 года. Мне исполнилось четырнадцать лет. Первое, что я увидел, открыв глаза, – улыбающиеся лица моих родителей и одностволку «Иж-1» в руках отца. С тех пор охота на долгое время стала моей главной страстью[35]. И не беда, что не всегда удачен выстрел. Гораздо важней и ценней незабываемое наслаждение, которое получаешь при виде дикого зверя, стаи птиц, взмывающих с тихой заводи в заоблачную высь!

Сегодня пошёл в обход со сладостным предвкушением удачи: почему-то был уверен, что в одном из капканов в Маристом распадке меня дожидается соболёк: как-никак четыре дня не проверял. Но… опять одни мыши. И что обидно – некоторые «амбарчики» соболя истоптали, в лаз заглядывали, но приманку так и не тронули. Как же, станут они грызть мёрзлое мясо, когда повсюду живая, тёплая добыча шныряет! Один из соболей прямо на макушке хатки оставил выразительные знаки своего презрения к моим жалким подачкам.

В одном из амбарчиков билась голубая сорока, обитающая в нашей стране лишь здесь, на юге Дальнего Востока. На её счастье, пружина не перебила лапку. Попалась она совсем недавно – даже снежный покров вокруг хатки не потревожен. Я разжал дужки и освободил птицу. Сорока, покачав головой в тёмной шапочке, взлетела на дерево. Расправила помятые перья и, громко отчитав меня, улетела.

Тогда же я впервые увидел колонка, привлечённого, видимо, криком сороки. Его рыжевато-охристая шубка на белом фоне смотрелась весьма эффектно. Тело длинное, гибкое, с круто изогнутой спиной. Колонок несколько мельче соболя, но кровожаден и злобен необычайно: сила в сочетании с проворством позволяют ему побеждать зверей и птиц, которые значительно крупнее его.

Пока я снимал ружьё, рыжий разбойник юркнул под кучу веток, оставшихся после паводка. Дожидаться его следующего появления можно весь сезон: мышей в таких местах великое множество – ему до лета хватит.

От этих крохотных пакостников и в нашем жилище нет спасения. Ничего съедобного нельзя оставить – сгрызут. Продукты держим на лабазе. Но они и туда наловчились взбираться. Спаслись тем, что облили стойки водой.

По ночам от бегающих по тугим скатам палатки мышей только «топот» стоит. Однажды самая нахальная даже забралась ко мне в спальник. Прогулялась до ступней – и бодренько назад по шее прямо к уху, самой удобной и доступной «добыче». Я прямо оцепенел от ужаса. Не столько страха от тигра натерпишься, как от этих малышей. Из палатки выйдешь – веером рассыпаются. К стану набиты настоящие тропы – со всех окрестностей к нам на кормёжку ходят. Жирные, лоснящиеся, ужасно наглые и любопытные.

Как-то вечером сидим, ужинаем. Одна высунула острую мордочку из-под чурки-стола, огляделась и деловито взобралась на неё – решила моим сухарём полакомиться. Я руку протянул, чтобы щелчком согнать, так она, окаянная, носик вытянула и принялась старательно обнюхивать палец – нельзя ли и им поживиться? Ставим на них капканы, бьём поленьями, а грызунам по-прежнему нет числа. Того и гляди, действительно за нас примутся.

Но я отвлёкся от событий дня. Так вот, там, где путик пересекает межгорную седловину, появилась волнистая борозда, сглаженная посередине широким хвостом. Выдра?! Откуда она здесь? Как известно, речные разбойницы держатся рек, ключей, а тут глухая высокогорная тайга. Что побудило этого «рыболова» предпринять сухопутное путешествие через перевал? Может, на её ключе замёрзли все полыньи? Или он оскудел рыбой? А может, просто проснулась тяга к странствиям?

Потрогал след. Стенки рассыпались от лёгкого прикосновения. У выволока[36] нежные, воздушные снежинки. Сомнений не было – выдра прошла буквально передо мной. Лапы у неё короткие. По снегу бегает медленно. Возможность догнать сразу соблазнила меня.

Сначала шёл не спеша – устал за день, но, разглядев вдали мелькающее пятно, ринулся напролом, как секач, не разбирая дороги, подминая лыжами густой подлесок, не замечая ничего, кроме волнистой борозды перед собой.

Выдра, похоже, услышала погоню – длина прыжков резко увеличилась – и свернула влево, безошибочно определив кратчайший путь к воде. Я тоже прибавил ходу. Откуда только силы взялись! Стало жарко. Сердце, бухая, разрывало грудь. Сбросил рюкзак, потом телогрейку. Вот уже коричневая искристая спина приземистого зверя замелькала среди деревьев.

Прыгала выдра тяжело, глубоко проваливаясь в снег. Расстояние между нами сокращалось. Притормозив, я вскинул ружьё и выстрелил в изгибающееся волной туловище. Выдра мгновенно исчезла в снегу. Подбежав, увидел, что промахнулся – сноп дроби прошёл выше.

Скинув лыжи, принялся лихорадочно разгребать снег ногами. Нижний слой был зернистым, сыпучим и скатывался обратно. Переводя дух, огляделся. Ниже по склону в метрах двадцати разглядел цепочку следов, терявшуюся в глубине леса. Пока возился с лыжами и вновь пустился в погоню, перехитрившая меня выдра успела уйти далеко.

Чем ближе к ключу, тем круче становился склон. Вскоре, чтобы погасить скорость и не врезаться в деревья, мне пришлось хвататься за стволы. Когда я почти настиг выдру и резко затормозил для выстрела, она вновь нырнула в снег. Не тратя времени на его бесплодное перемешивание, принялся ходить на лыжах кругами, останавливаясь и подолгу прощупывая глазами снежный покров. Но сколько ни вглядывался, ни выдры, ни её следов нигде не появлялось. В растерянности попробовал разгребать снег под поваленными стволами и в местах, где, по моему разумению, она могла затаиться. Выдра же словно сквозь землю провалилась.

Прочесав тайгу внутри небольшого круга, расширил границу поиска. Однако выходного следа так и не обнаружил. Дело близилось к вечеру. Пора было возвращаться, тем более что в одном свитере, без телогрейки, я уже основательно продрог. Оглядев снежный покров в последний раз, повернул обратно, злясь на себя за промах и восхищаясь сообразительностью выдры. Дважды провела меня, да так ловко!

Подобрав телогрейку, с трудом втиснулся в неё – на морозе она застыла коробом. К палатке подъехал в темноте.

Лукса уже поужинал. Выслушав мой рассказ, бывалый охотник успокоил:

– Не расстраивайся. Выдра – самый умный зверь в тайге. Как говорит наш охотовед: промысел выдры – это высший пилотаж. Не последняя зима у тебя. Придёт время – добудешь. Однажды я тоже, как и ты, выдру на переходе гнал. Мне тогда собака помогла. Под завал загнала. В другой сезон три собаки выдру под корягой причуяли, но взять боятся. Одна сунулась. Та так лапой её саданула, что кожу с носа содрала. Я стрельнул. Хитрюга с другой стороны выскочила – и к полынье. Собаки за ней. В клубок сплелись. Визжат, рычат и к воде колесом катятся. Стрелять боюсь – собак зацеплю. Так и ушла, ёлка-моталка.

Наставник ещё долго вспоминал свои охотничьи истории, а я, как всегда, старательно записывал.

– Лукса, судя по следам, вы вчера заходили на мой путик. «Амбарчики» видели? Правильно ставлю?

– Видел, видел. Как учил, делаешь, и места подходящие.

– Почему же тогда соболь не идёт? Может, пахучие приманки попробовать?

– Ерунда это. Если соболь идёт на приманку, то идёт на любую. А если не идёт – что хочешь клади, не тронет. Надо ждать, когда тропить начнут.

– Так уже больше трёх недель прошло, а я до сих пор ничего не поймал.

– Ходи больше, ставь больше. Увидит Пудзя, что не ленишься, пошлёт удачу. За всё платить надо, а за удачу особенно.

Наставник прав. Настраиваю себя на длительный экзамен. Уверенность в успехе не покидает меня и поддерживает силы.