Разбудил ритмичный стук. Выглянул из палатки – и обомлел: прямо у входа сойка остервенело терзала беличью тушку. На моё появление никак не прореагировала. Насытившись, высокомерно глянула на меня чёрным глазом и по-хозяйски поскакала дальше.

Судя по тому, что чай был чуть тёплый, Лукса ушёл давно. Я оделся и выбрался наружу. Денёк – чудо! Всё пропитано солнцем. В лесу кипит хлопотливая жизнь. Вовсю тарабанит труженик-дятел, в пух и прах разбивая старуху-ель. Звонкими, чистыми голосками перекликаются синицы. Весело посвистывают рябчики. Пронзительно и хрипло вскрикивают таёжные сплетницы – кедровки.

И Хор нынче необычайно красив. Сплошной лентой, чуть шурша друг о друга хрустальными выступами, плывут льдины, припорошённые белой пудрой. В промежутках между ними вода лучится приятным нежно-изумрудным светом.

После вчерашних блужданий чувствовал себя совершенно разбитым, да и идти на охоту было поздновато. Поэтому спустился к реке и прямо под берегом насторожил несколько ловушек. Проверил старые. В две из них попались мыши. Лукса считает, что я слишком чутко настраиваю сторожок: капкан срабатывает даже от веса столь крохотных грызунов.

Сам он завалился в палатку, довольный. Ещё бы! Убил чушку метрах в трёхстах от стана! Гордо извлёк из рюкзака большой кусок окорока и печень. Задабривая покровителя охоты, отрезал ломтик и бросил в огонь:

– Спасибо, Пудзя! Добрая чушка!

Мы, даже не перекусив, пошли за добычей. Жирненькая! Слой сала в два пальца.

– Кабаньим жиром хорошо улы смазывать. Не промокают. Одно плохо – после смазки подошва сильней скользит.

В этот вечер у нас был первый настоящий охотничий ужин. Сварив полную кастрюлю мяса, пировали, оживлённо беседуя на самые разные темы. Намолчавшись за день, Лукса донимал меня вопросами. Во всём он пытался докопаться до самой сути и нередко ставил меня в тупик:

– Камиль, солнце у нас одно, но почему утром оно холодное, а днём горячее, и светит так сильно, что смотреть больно?

Или же спрашивал:

– Отчего каменеют рога? Они же вырастают мягкими, и траву олень ест мягкую, а к гону рога каменеют.

Я, используя книжные познания, как мог разъяснял:

– Верно, молодые рога мягкие и пронизаны массой кровеносных сосудов, сверху покрыты густой бархатистой шёрсткой.

– От мошки защищает, – вставил Лукса.

– Когда панты вырастают в полную величину, в них происходит отложение солей. Проще говоря, окостенение. Начинается оно с кончиков рогов и постепенно опускается до головы. В это время быки особенно часто посещают солонцы – организм требует соли. Когда этот процесс завершается, покрывающая рога шкурка отмирает, и, как ты сам рассказывал, олени трутся рогами о деревья, чтобы счистить её.

– Ты такой умный, а вот скажи – кто из зверей самый крепкий на рану?

– Лукса, это нечестно. Ты мне об этом ещё не рассказывал.

– Ишь, как вывернулся! Тогда слушай. Самый крепкий лось будет. Самый слабый – изюбрь. Медведь и кабан между ними. Раненый лось силы бережёт, от охотника уходит не больно быстро. В сопку идёт не прямо, а, как река, петляет. Изюбр – дурак. Горяч. Раненый, прыжками уходит и всегда вверх. На рану совсем слабый – даже с мелкашки завалить можно. У меня раз так было: собака загнала изюбра на отстой. Смотрю, ничего не вижу – ветки мешают. Стрельнул, да в спешке не переключил с «мелкашки» на «жакан». Слышу: копыта по камням защёлкали. Обида взяла – уходит рогач, ёлка-моталка. Бросился за ним, а изюбр сам навстречу. Не успел второй раз стрельнуть, как он грохнулся на камни мёртвый. Совсем слабый на рану.

– А ещё что интересного было?

– Было, было, – оживился наставник и, прихлёбывая чай, допоздна рассказывал не только о случаях из охотничьей жизни, но и о повадках зверей, особенностях их промысла. Под конец я не утерпел и задал давно беспокоивший меня вопрос:

– Лукса, а ты не боишься, что тигр или волки могут напасть?

– Чего бояться? Зверь неглупый. Он человека уважает.

– Но бывает же, что хищные звери нападают на человека.

– Сказки это. Если зверя не трогать, он не нападёт. Что, колонок или норка опасные звери? Но и они, если бежать некуда, могут наброситься на тебя. Однако один хуза[33] в тайге всё же есть – шатун. Очень ненадёжный зверь, ёлка-моталка. Он может напасть.

* * *

В лесу после ночного снегопада следов нет. Только снежные «бомбы», сорвавшиеся с ветвей, успели кое-где продырявить пухлое одеяло.

Разошлись рано, хотя можно было и не ходить – капканы лучше ставить на второй-третий день после снегопада. За это время зверьки наследят, и сразу видно, где их излюбленные проходы, а где случайный след.

В ловушках привычная добыча – мыши. У одного шалашика с приманкой норка пробежала прямо возле входа, но в него даже не заглянула – сытая. В тайге нынче все благоденствуют. Бедствуют одни охотники.

Лукса весь день гонял косуль. Дважды удавалось приблизиться на выстрел, но оба раза пуля рикошетила о промёрзший подлесок.

– На косулю хорошо с собакой ходить, – оправдывался промысловик, – она под собакой круг делает и на то же место выбегает. Тут её и бей.

– Что ж ты Пирата с собой не берёшь?

– В этом деле он не помощник. Как встретит новый след, отвлекается и уходит по нему до следующего.