Топа разбудили приближающийся хруст снега «скрр-скрр» и шумное дыхание. Шаги всё ближе! Неужели обнаружили? Нет, кажется, удаляются! Росомаха осторожно высунула нос и поцедила воздух. В нём появилось несколько новых запахов. Один из них Топу показался знакомым. Где он «слышал» его?

Ого! Так это ж запах того странного двуногого, который в детстве подкармливал его, а после поймал и отвёз в тесном ящике в громадный человечий муравейник. От него можно ожидать любого подвоха – надо быть начеку.

Топ выбрался из снежной норы лишь спустя час после того, как стихли шаги. Вокруг царило такое безмолвие, что уши улавливали шёпот падающих снежинок. Железная птица уже не чадила. Снег вокруг был в ямистых следах двуногого. Вот тут он срубил и очистил от веток берёзку и пошёл туда же, куда собирался пойти Топ.

Вскоре зверь догнал его. Человек шёл медленно, опираясь на палку. Но это была не огнемётная, а обычная палка – из той срубленной берёзки. Топ забежал вперед, дабы воочию убедиться, что нюх не обманул его. Да, это был тот самый двуногий с мордой, густо заросшей шерстью.

* * *

Степан, прислонившись к дереву, восстанавливал дыхание: сломанное ребро мешало дышать полной грудью. Стоило вдохнуть чуть глубже, как бок пронзала боль, а лоб покрывался испариной. Ко всему прочему земля под ногами опять «закачалась». Ему бы полежать дня два-три, но нет – надо идти. И чем быстрее, тем лучше. Однако прибавить скорость не давало распухшее колено.

Отдыхая, охотовед прокручивал события сегодняшнего дня.

«И далась нам эта клюквенная настойка! – ругал он себя. – Взяли б с собой и вечерком дома посмаковали… Эх! Задним-то умом все сильны!»…

Зная, что зверя в их тайге почти не осталось, а попытки остановить браконьерский беспредел не находили поддержки ни у начальства, ни у милиции, Степан Ермилович в прошлом году договорился в областном земельном комитете, чтобы госпромхозу выделили промысловые участки на Главном хребте, и оформил их на семерых надёжных, честных охотников. Самый ближний участок находился в 180 километрах от Верхов. Для пешей заброски далековато. Хорошо, что командир авиаотряда пошёл навстречу землякам: выделил единственный исправный вертолёт. Правда, пришлось пообещать ему трёх соболей для жены.

А с Подковой и охотниками, выбившими практически всю живность на снегоходах, договора на аренду старых участков были расторгнуты. Но главным своим достижением Степан считал увольнение Подковы из потребсоюза. Теперь на автолавке к ним ездил сын Макарыча.

Уже в первый же рейс жители села с удивлением обнаружили ощутимую разницу в закупочных ценах. Оказывается, Подкова занижал их на тридцать процентов. Люди кляли пройдоху и радовались, что теперь будут получать за свой труд заметно больше. Из снегоходов на ходу остался лишь Лукьяновский. Поскольку участка он лишился, когда у него поспевала брага, напивался и бесцельно гонял по озеру, горланя: «Врагу не сдаётся наш гордый „Варяг“, пощады никто не желает».

Сегодня Степану удалось облететь все новые участки и принять у промысловиков заготовленное мясо, пушнину, раздать продукты, боеприпасы до конца сезона. На последнем хлебосольный Трофим угостил клюквенной настойкой. Для пробы по кружке выпили, потом повеселили душу второй.

– Хорошо у тебя, Трофим! Такая красота вокруг. Пожить бы пару недель, – вздыхал расчувствовавшийся второй пилот.

Промысловик оживился:

– Так в чём дело? Оставайтесь! Поохотимся, погуляем маненько! Настойки хватит!

– Спасибо, отец! Нам пора. Давай по последней.

«Вот ведь! И в самом деле, последняя получилась». – Степан тяжело вздохнул и побрёл дальше.

Укрытая снегом марь в этом месте даже зимой не промерзала: будто кто подогревал изнутри. При каждом шаге под ногами чавкало. От коричневой жижи унты отяжелели. Это тревожило путника: «Хватит ли сил дойти для ближней зимушки?» При воспоминании о зимовье в голове сразу зароились вопросы: цела ли там будет печурка? Найдётся ли что поесть?

Беспокоился он не случайно. В последние годы многие промысловики из-за отсутствия зверя побросали свои участки. Если в прежние времена невозможно было представить зимовьё без железной печки, дров возле неё, подвешенных под потолком полотняных мешочков с сухарями, солью и крупой, то сейчас в ином и спичек не сыщешь.

«Хорошо бы на Петрову избушку выйти. Она ближе всех будет. У него наверняка порядок, хозяйственный старик… Обсушусь, обогреюсь, чайку попью, отлежусь в тепле, а уж потом домой», – размечтался охотовед.

Короткий зимний день отгорал. Марь местами пучилась невысокими гривками, утыканными худосочными елями. На одной из них Степан и решил обустроиться на ночь. Переведя дух, первым делом сбил с унтов оледеневшие ошмётки. После этого натаскал кучу сушняка. Наломав мелких веточек, вынул из кармана коробок спичек, завёрнутый в полиэтиленовый пакет, и высек одеревеневшими пальцами огонь. Порывистый ветер, как ни закрывался от него охотовед, тут же задул пламя. В ход пошла вторая, третья спички – все гасли.

«Не торопись! Подожди, когда порыв ослабнет», – уговаривал он сам себя. Наконец огонь перекинулся на сухие палочки. Через пару минут перед Степаном полыхал костёр. Окрестности сразу скрыла стена непроницаемого мрака. Мечущееся на ветру, словно лисий хвост, пламя временами вырывало отдельные куски пространства, но через секунду они вновь исчезали во тьме. Одежда заклубилась паром.

Немного согревшись, охотовед стянул унты и повесил промокшие носки на воткнутые палки сушиться. Сами унты грел издали: боялся, что покоробится кожа. Икры ног то и дело стягивало болезненной судорогой. Чтобы избавиться от неё, приходилось подолгу массировать одеревеневшие мышцы.

Сухие ветви, тонкие стволы прогорали быстро, и охотовед вынужден был за ночь несколько раз отправляться за дровами. А уходить нужно было всё дальше и дальше. (Поблизости осталась лишь трухлявая осина.) Но, даже когда костёр горел в полную силу, спать толком не получалось. Приходилось каждые пять минут поворачиваться к огню то грудью, то спиной: пока грудь согреется, спина заледенеет.

Рассвет встретил как избавление. Ночёвка сил не только не прибавила, а наоборот – убавила. Настрогав оленины, Степан позавтракал и, проваливаясь между кочек, продолжил путь через болотины. На одной из гривок наткнулся на кусты, увешанные плодами шиповника. Съев их вприкуску с двумя оставшимися пирожками, путник, обласканный лучами солнца, прилёг, положив под голову рюкзак. От тепла и сытости по телу растеклась такая приятная истома, что он задремал.

Степан не видел, как по нему проплыла широкая тень, и на матовую спину соседнего сугроба неслышно спланировал орлан-белохвост. Сложив огромные крылья, стервятник пытливо вглядывался в неподвижно лежащего человека. Приспущенные крылья подрагивали от нетерпения, крючковатый с зазубринами клюв то и дело хищно приоткрывался. Решив, что человек мёртв, орлан издал торжествующий клёкот. Приоткрыв глаз, он увидел рядом с собой громадную птицу и непроизвольно вздрогнул.

– Ишь, ты! Моей плоти захотел! Шиш тебе, разбойник! – произнёс он и потянулся за посохом.

Стервятник, сверкнув жёлтыми глазищами, нехотя отлетел. Степан же поспешил встать. Голова сразу пошла кругом, в глазах потемнело. Опершись на посох, он всё-таки устоял. Когда ему получшело, зашагал под звуки негодующей перебранки снежинок, безжалостно сминаемых оледенелыми подошвами.

До вечера одолел ещё порядка семи километров. В морозном мареве уже проступали знакомые с детства силуэты горных вершин, и самая высокая среди них – Сахарная голова.

Выбрав место, где было больше всего сухостоин, Степан, прежде чем рыть в снегу яму под кострище, привычным движением попытался скинуть рюкзак и… взвыл от ужаса – его за спиной не было. Вспомнилось, что после перекуса рюкзак подложил под голову… Выходит, там оставил… Слава богу, что спички в кармане. Правда, всего семь штук. Чиркнул одной – головка прошипела, но так и не вспыхнула: видимо, отсырела. Степан вынул оставшиеся и разложил вместе с коробком на ствол посушиться. Солнце хоть и склонилось к горизонту, ещё немного грело. Через минут двадцать предпринял вторую попытку – на этот раз удачную.

Огонь, задавленный густым дымом, наконец пробился крохотным язычком пламени. И вот уже трепещет увенчанный искрами костёр. Снег здесь был плотным, и Степан, немного обсохнув, стал вырезать ножом кирпичи. Из них сложил отражающую стенку. Благодаря этому вертеться ночью не пришлось.

Утром напомнил о себе голод. Порылся в карманах – ни единой крошки. Нашёл только скомканный фантик от конфеты. Развернул – «Мишка на севере». Жена дала в дорогу. Вспомнив про полный мяса рюкзак, Степан тяжело вздохнул. Но не возвращаться же за ним. Хоть и голодный, а надо идти дальше.

Преодолевая приступы тошноты и головокружения, встал и побрёл к темнеющим горам. Поначалу, как всегда, шлось туго, но шаг за шагом размялся.

«Эх! Были б лыжи, уже чаи б гонял! – в который раз пенял себя охотовед. – На них куда быстрей. Да кто ж думал, что так получится?»

Через пару часов почувствовал, что выдыхается. Тем не менее, подгоняемый бьющими в спину студёными вздохами ветра, продолжал с тупым отчаянием идти, утопая временами в снежных намётах по пояс. В конец измотавшись, понял – надо сделать хотя бы снегоступы! Без них никак!

Нарезав ножом гибких ивовых веток, сплёл две округлые площадки. Разрезал ремень на три полоски. Двумя притянул получившиеся снегоступы к унтам, а третьей подвязал штаны. Поскольку теперь ноги почти не проваливались, идти стало полегче.

«И чего сразу не сделал? Столько мучился! – удивлялся сам себе Степан. – Бестолковым становлюсь. Старею, что ли?»

В разрыве туч показался слепящий глаз солнца. Сразу потеплело. Обласканный его лучами охотовед решил передохнуть. Удобно привалившись к стволу ели, долго полулежал, перебирая всплывавшие в воспалённом мозгу обрывки воспоминаний и мыслей, не имея сил связать их воедино…

Вот он ловит на реке вещи, выпавшие из люльки мотоцикла, вот палит из тяжеленного, выше его, дедовского ружья и безбожно мажет, вот радуется весеннему буйству пернатых на озере, вот мастерит из перчатки соску для росомашат…

Веки то и дело утомлённо смеживались. Путник не заметил, как впал в забытьё. Проснулся от того, что кто-то царапал его бушлат из солдатского сукна. Огляделся – никого. А в голове настойчиво звучало: «Вставай! Иди!»

Степан подчинился. Прочитав единственную известную с детства молитву «Отче наш», пошёл, опираясь, дабы не перегружать травмированное колено, на посох. Впереди, метрах в ста от него, сквозь заволакивающую глаза муть просматривалось тёмное пятно. Поначалу Степан не обращал на него внимания – мало ли с чего съехал снег и обнажил черноту. Но когда он пошёл, пятно, стало удаляться. И, что интересно, удаляться в сторону Верхов. А может, всё это ему мерещится от голода? Отгоняя морок, путник потёр глаза. Но пятно не исчезло. Всё так же мутно маячило впереди. Степан остановится – и оно замрёт.

«Кто это может быть? Наверное, волк пасёт, выжидает, когда отдам концы? Нет, скорее всего, деревенская собака ведёт в деревню. Хотя нет, собака подошла бы… Может, одичавшая?»

Пытаясь догнать таинственного проводника, охотовед неимоверным усилием воли заставил себя прибавить шаг. Прошёл час, но расстояние не сокращалось. Тем временем задувший с севера ветер оттеснил облака за горизонт. Эта перемена не обрадовала путника: знал, что следом окрепнет мороз. И точно: бороду и воротник бушлата вскоре стал выбеливать иней. В воздухе густо замельтешили искорки изморози. Чтобы ночью не замёрзнуть, следовало, не дожидаясь сумерек, подобрать место для ночёвки.

Устроился под защитой бурелома. Лес здесь был поосновательней, и Степану удалось свалить для костра три выбеленные временем сухостоины. Уложив их так, чтобы две оказались снизу, а третья сверху, запалил под ними костёр. Когда стволы объяло пламенем, от них пошло такое ровное и щедрое тепло, что Степан проспал несколько часов, что называется, без задних ног.

Разбудила пронзившая, как стрела, мысль: «Замерзаю!»

Лесины прогорели. Обнажившаяся земля, пропитанные влагой от растаявшего снега трава и листья вокруг кострища ещё парили, но фиолетовые язычки пламени едва попыхивали. Одна головёшка, стрельнув, вздрогнула, будто в агонии, и рассыпалась в прах. Только слабая струйка дыма говорила о том, что жар всё ещё прячется где-то в углях. Степан почувствовал, как сильно застыл. Руки он ещё ощущал, а вот ног как будто не было.

«Надо оживить костёр, иначе околею!»

Подложив оставшийся хворост, охотовед раздул огонь. Когда пламя окрепло, подтянул к нему концы обгоревших стволов. Согревшись у набравшего силу костра, снял унты. Белые, как мрамор, пальцы ног промёрзли так, что не сгибались. Степан принялся растирать их колючим снегом. Минут через пять ступни стало покалывать. По мере восстановления кровообращения боль нарастала. Вскоре, скрючившись на снегу, он выл на весь лес:

– А-ааа-ааа! Ещё-ё по-оохо-одим! А-аааа!!!

Вытерев насухо порозовевшие пальцы, надел тёплые носки и стал разминать мышцы ног. Когда кровь наконец зациркулировала, подремонтировал снегоступы и, собрав волю в кулак, поковылял дальше. Тут Степан с тревогой заметил, что и зрение стало подводить: ни с того ни с сего всё расплывалось, теряло очертания, меняло цвет. Да и головные боли усилились. Темное пятно впереди исчезло, но появилось ощущение, будто кто-то его преследует. Обернётся – никого! Однако это ощущение было до того явственным, что он продолжал то и дело оглядываться.

«Неужто смерть? Не её ли тёмная тень сейчас мелькнула среди деревьев? Выжидает своего часа, гадина! Не дождёшься!»

Временами одолевали слуховые галлюцинации. Степан отчётливо слышал то лай собак, то голоса людей, то колокольный набат. Он уже не сознавал толком, куда и зачем идёт. В мозгу пульсировала одна мысль: «Не останавливайся… не останавливайся…»

Наконец в цепочке уже отчётливо видимых гор показался приметный проём со скалой-пальцем. Степан сразу узнал его – километрах в пяти оттуда отцово зимовьё.

– Как я промахнулся? Целил ведь на Петрову избушку.

А расстраиваться было от чего: от этого места до села было намного дальше. К тому же впереди ещё два перевала. Невысоких, но ему сейчас и по ровному-то идти в тягость.

– О, Боже! Дай мне силы…

Опять задул, тараня горы серыми и плоскими, как льдины, тучами, северный ветер. Сухая крупа, шурша, текла по заснеженному руслу ручья. Ветер напирал, заходя то с одной стороны, то с другой. На прямых участках он разгонялся так, что снег, свиваясь в плотные смерчи, валил с ног. Колючие крупинки забивали рот, глаза… Каждый шаг давался со всё большим трудом, но Степан брёл и брёл за вновь появившимся впереди «проводником». Когда силы оставляли его, прислонялся, словно умирающий зверь, к дереву и прикрыв глаза, отдыхал. Стоять и не шевелиться было истинным наслаждением! А самым трудным – оторваться от ствола…

Открыв глаза после очередного «привала», он обнаружил лежащую у ног куропатку. Она была ещё тёплая. Степан не удивился. Он воспринял её появление как должное, полагая, что это дар лесного духа. Мужики рассказывали об ещё более удивительных случаях.

Сняв привычным движением шкурку с перьями, путник, почти не жуя, съел неожиданный подарок. Идти стало легче. Уже смеркалось, а избушки всё не было. И «проводник» исчез. Степан растерялся. Он уже не понимал, где он и куда идти. Поэтому решил остановиться на ночёвку.

Кое-как свалив несколько сушин, Степан запалил предпоследней спичкой костёр. Ели вокруг стояли разлапистые, с густой хвоей, и охотовед устроил себе из их ветвей роскошное, пружинящее ложе. Рухнув на него, почти сразу провалился в бездну. Костёр прогорел, а путник продолжал спать. Разбудили мягкие и настойчивые толчки в спину. Открыв глаза, огляделся. Никого! Степан так устал, что у него не было сил даже удивиться этому. Подтянув оставшиеся хвосты сушин к центру, дождался, чтобы огонь охватил их, и опять повалился на лапник. А окрепший мороз времени не терял. Когда через пару часов Степан попытался освежить костёр, ни руки, ни ноги не слушались. Да и дрова кончились.

«Всё. Крышка», – лениво подумал он и задремал. Перед его глазами всплыло лицо жены и дочери. Представив, какое горе им принесёт его смерть, переборол апатию.

«Нельзя сдаваться!»

Сначала каким-то чудом завалился набок, затем (после нескольких попыток) перевернулся на живот. Самым трудным оказалось подтянуть под себя ноги и встать на колени. После этого, опираясь на посох, принялся по частям поднимать тело.

Перед тем как сделать первый шаг, долго стоял, шатаясь и трясясь от непрекращающегося озноба. На него в эти минуты страшно было смотреть. Глаза глубоко запали, почерневшая, потрескавшаяся от мороза кожа на лбу и остро выступающих скулах свисала струпьями. Зубы стучали, сотрясая подбородок и спутавшуюся бороду.

Перед Степаном опять встал вопрос: куда идти? Ах, да! Вон «проводник» чернеет… Вперед! За ним! – приказал он себе. Но, сделав несколько шагов, сообразил, что не надел снегоступы. Один нашёл сразу – торчал из-под лапника, а от второго остался лишь кусок покоробившегося ремня – остальное сгорело в костре. Видимо, пока спал, нечаянно столкнул ногами.

Как быть? Снежный покров в горах заметно глубже и рыхлей. Каждый шаг требовал немалых усилий. Что делать? Подумав, охотовед переломив несколько самых густых лап пополам, положил их друг на друга и притянул остатком ремня к подошве унта. Получилась широкая, плотная площадка. Опираясь на неё, мог идти, не проваливаясь. Правда через час от такой ходьбы кровь так запульсировала в висках, что, казалось, вот-вот треснет черепная коробка. Перед, глазами замерцали цветные круги – красные, зелёные, жёлтые. Возникая ниоткуда, они наплывали один на другой, переплетались в яркий клубок, после чего разбегались, чтобы вновь соединиться.

Слуховые галлюцинации от переутомления усилились. Но особенно тревожило ухудшение зрения. Всё стало нечётким, расплывчатым. Степан с трудом различал лишь контуры ближних деревьев и уже практически не ориентировался. Хорошо, хоть чёрное путеводное пятно впереди не исчезало. Огненные круги завертелись всё быстрее и быстрее, в глазах потемнело, и путник потерял сознание.