Несмотря на то, что в тундре жизнь была сытной и спокойной, Топ уже на второй год затосковал по горам и тайге. Ему стало казаться, что нет на свете места краше и богаче, чем его родной край. Конечно, там много двуногих с громобойными палками, но Топ хорошо изучил их повадки и был уверен, что сумеет избежать опасных встреч и ловушек.

Была ещё одна причина, по которой его потянуло на родину. Спокойная, размеренная жизнь угнетала его. Ему не доставало некоей состязательности с прямоходящими. Раньше он гордился тем, что, сколько бы они ни ставили на него ловушек, сколько бы ни гоняли по тайге, он всегда выходил победителем. Это было для него своего рода увлекательной, сопряжённой со смертельным риском игрой.

Очередная волна морозов стала последним толчком: он таки отправился на родину. Чтобы облегчить путь, воспользовался самой удобной дорогой – широкой лентой закатанной в лёд реки. Правда, были в этом выборе и свои минусы. Не имея преград, ветер на некоторых участках разгонялся так, что сквозь мутную позёмку не всегда можно было разобрать, где же русло.

Бежал Топ по косым, тянущимся поперёк реки застругам практически без остановок. На берег выходил лишь подкрепиться и передохнуть где-нибудь в затишке. Любимых белых куропаток добывал ночью из снежных спален, а если голод давал о себе знать днём, засекал их на белоснежном покрове по чёрным бусинкам глаз и нескольким тёмным перьям в хвосте (эти перья помогают куропаткам не терять друг друга в полёте).

Когда до родных гор оставалось полтора, от силы два перехода, Топ решил побаловать себя зайчатиной. В заваленной снегом ложбине, обрамлённой с трёх сторон чешуйчатыми стволами лиственниц, снег был исчиркан не только набродами столовавшихся куропаток, но и топаниной беляков. Затаившись у хорошо наторенной тропы, хищник стал поджидать косого. Вот и он.

Прыжок! Осечка!

Матёрый беляк ловко увернулся, а Топ плюхнулся в снег крайне неудачно: острый сучок поваленной лиственницы пробил ступню задней лапы насквозь. Росомаха сгоряча кинулась было в погоню, но почти сразу встала – из-за застрявшего обломка каждый прыжок отдавался острой болью. Пришлось сесть, чтобы выдернуть «занозу» зубами. Боль сразу ослабла. Зализав рану, Топ побрёл с намерением добыть хотя бы куропатку. Увидев след рыси, свернул на него: надеялся поживиться остатками её трапезы. Пробежав с километр, разглядел за застругом рысь, рядом с ней лежал недоеденный беляк. Крапчатая кошечка, подняв голову, нервно двигала ушами-локаторами. Заметив Топа, устрашающе зашипела. В этот момент с неба донёсся слабый рокот. Он становился всё явственней. Топ узнал его: так же рокотала зелёная птица, напавшая на стадо оленей и убившая семью росомах.

Приглядевшись, засёк на фоне свинцовых туч и самого грозного стервятника. Он быстро рос в размерах. Похоже, птица тоже заметила их – стала снижаться. Когда она зависла над росомахой, вокруг поднялась снежная круговерть, а от нестерпимого грохота заложило уши. Топ, помня, что его сородичей в аналогичной ситуации не спасло даже бегство, нырнул в снег и, зарываясь в него, одновременно уходил в сторону.

Он не видел, как открылась дверца и человек направил на убегавшую кошку карабин. Как из него вылетали огонь и клубки дыма. Как рысь, кувырнувшись через голову, неловко распласталась на пушистой перине. Зато слышал, что рокот вдруг резко усилился и земля содрогнулась от удара. После этого наступила пугающая тишина.

Топ замер и ещё с полчаса не шевелился… От горячего дыхания снег перед его носом протаял и не мешал дышать. Время шло, а тишина ничем не нарушалась. Осторожно высунув морду из убежища, росомаха увидела, что грозная птица «сидит» на почерневшем снегу в нескольких прыжках от него. С её зелёной спины свисают узкие крылья, а из-под смятого брюха идет дым. На грязном снегу распластался человек, чуть поодаль – мёртвая рысь.

Раздался скрип, и дыра в боку птицы расширилась. Из неё показалась голова двуногого. Топ тут же спрятался в снежной норе и опять превратился в слух. Сверху временами доносились непонятные звуки: стук, скрежет. Вслушиваясь в них, росомаха не заметила, как заснула.

Степан Ермилович при падении вертолёта, можно сказать, легко отделался: расшиб голову, колено и, судя по острой боли при вздохе, кажется, сломал ребро. Его спасло то, что он был пристёгнут к сиденью. И не просто пристёгнут, а плотно притянут к его спинке. Он всегда бравировал тем, что игнорировал ремень безопасности, но, когда они взлетали с Трофимова участка, почему-то пристегнулся и, подчиняясь чьей-то безмолвной команде, даже затянул ремень до упора.

«Никак ангел-хранитель подсказал!» – с благодарностью подумал Степан, глядя повлажневшими глазами на небо. Опираясь на стенку, он пробрался в кабину. Командир полулежал, уткнувшись лицом в залитую кровью приборную доску.

– Иван Петрович, как ты?

Ответа не последовало. Осторожно приподняв голову, Степан невольно содрогнулся от застывшего взгляда расширенных зрачков. Пульс не прощупывался. Сомнений не было – командир мёртв. Бездыханное тело второго пилота лежало на земле – при ударе его выбросило в открытую дверь.

Голова гудела, но мысли пролетали одна за другой: «Надеяться на помощь бессмысленно. На всю округу и был-то один вертолёт, и тот теперь разбит… До Верхов не больше пятидесяти километров, а до промысловых избушек и того меньше… За три дня всяко одолею, но прежде надо второго пилота в вертолёт как-то затащить…»

Поскольку стёкла кабины были выбиты, охотовед, дабы звери не попортили тела вертолётчиков, перенёс их в мятый, но без разрывов салон. Порылся в сумках. Добыча скудная – четыре пирожка с картошкой. Зато оленины и дичи, сданной промысловиками, предостаточно. Нарубив топориком мороженой мякоти, сложил её в полиэтиленовый пакет и засунул в рюкзак.

– И чего я спальник с лыжами не взял? Не на себе ж было нести, – расстраивался Степан.

Пока собирался, солнце перевалило зенит.

Открыв дверцу, охотовед попытался сходу спуститься, но не тут-то было – земля почему-то поплыла: то удалялась, то приближалась, то вообще уходила вбок.

– Ого! Похоже, сотрясение!

Он с минуту не мог понять, куда ставить ногу. Поймав наконец момент, когда примятый снег замер, встал на него. Притянув обрывком стального тросика деформированную дверцу к фюзеляжу, поковылял, с трудом переставляя травмированную конечность, на юг. Поначалу каждый шаг давался через силу, но постепенно мышцы и связки разогрелись. Боль и скованность притупились. Но на душе становилось всё горше и горше: Степан считал, что именно он повинен в гибели людей.

Когда в иллюминатор увидел одновременно росомаху и рысь, его ликованию не было предела: звери возвращаются в их леса! Окликнув командира, выразительно затыкал пальцем в стекло. Тот заулыбался и, сбавив до предела высоту, подал знак второму пилоту сделать фотографии. Он же, открыв дверь, вместо этого принялся палить из карабина. Командир обернулся на выстрелы и что-то прокричал ему. В этот миг вертолёт качнулся и резко пошёл вниз…