На ветках прибрежных ив уже плотными семейками высыпали пухлявые комочки вербы, припорошённые золотом сладкого нектара. Не отставали от верб и осины. На одних деревьях серёжки висели красноватые, на других – зеленоватые: мужские и женские дары Флоры. Луговые цветы ещё спали. Поэтому ровный гул пчёл стоял только над этими деревьями.

Топ спустился с хребта к широкой полноводной, местами рассыпающейся на узкие рукава реке и зашагал туда, откуда ветер всегда приносил холод и дожди. Гладь равнины изредка пучили длинные песчаные увалы, поросшие соснами. Пружинистый слой из опавших хвоинок чередовался с серебристыми полями шарообразных клубов ягеля. На солнцепёке он был низким и хрупким: стоило наступить на мшистый клубок, он с лёгким хрустом рассыпался. А вот в тенистых и влажных местах ягель превращался в упругую противоположность: под лапой податливо проминался, а как только Топ убирал её – тут же принимал исходную форму.

Болотистые участки устилал ковёр, сотканный из корней травянистых растений и низкорослого кустарника. Он был столь хлипким, что только широколапые росомахи могли пройти по нему.

Эти топи то и дело разрывались голубыми блюдцами озёр. На них в изобилии гнездились водоплавающие. Вечерами от их криков вибрировал воздух. В этом многоголосье можно было различить и надрывное кряканье уток, и гоготание гусей, и пронзительный свист куликов. Птиц влекли сюда богатые корма и недоступность их гнездовий для вороватых лис и песцов.

Топ же, благодаря широким лапам, ходил по этим болотинам свободно. Бесцеремонно сгоняя с гнезд мамаш, он с удовольствием лакомился лежащими в них яйцами, отдавая предпочтение крупным гусиным: надкусывал скорлупу и высасывал содержимое через образовавшееся отверстие. Опорожнённые таким образом яйца внешне выглядели целыми. Топ, в отличие от песцов, клал их обратно в гнездо. После такого хитроумного ограбления некоторые гусыни продолжали добросовестно высиживать пустышки.

Шагая по берегу одной из проток, Топ вышел на широкий, со слабым течением, плёс. От него нёсся шум, напоминающий треск сучьев. Ничего ещё не видя, зверь привстал на задние лапы: протоку переплывали дикие олени. Животные плыли так плотно, что ветвистые рога, стукаясь друг о друга, издавали этот необычный треск.

Запрыгивая на обрывистый берег, олени шумно отряхивались. После чего жадно хватали подвижными мясистыми губами всё, что росло под ногами: кустики карликовой берёзы, брусники, траву, отдавая предпочтение сытному ягелю.

Топ дождался, когда эта лавина двинется дальше, и тоже переплыл протоку. Вскоре он обнаружил, что за стадом оленей следуют две росомашьи семьи. Осторожный зверь поначалу держался на некотором удалении от них. Но, видя, что его появление соплеменниками воспринято доброжелательно, присоединился к ним.

Охотились, вернее сказать «пасли» оленей, росомахи просто: ложились в двадцати – тридцати метрах от пережёвывающего жвачку стада и наблюдали. Определив, кто послабей, гнали его несколько десятков метров. Если чувствовали, что с ходу не догнать, оставляли в покое. А если намеченная жертва бежала не прытко, продолжали погоню. Когда животное начинало сдавать, делали резкий рывок и валили с ног. Иных и преследовать не приходилось: доставали в несколько прыжков.

Правда, один олень, круто повернувшись навстречу преследователям, встал на дыбы и принялся так неистово молотить передними ногами воздух, что росомахи, поражённые необычной храбростью животного, отступили.

Топ среди сородичей оказался самым сильным и дерзким. Он мог схватить оленя за шею и ещё живого таскать по траве или ивовому стланику из стороны в сторону, хотя вес жертвы в четыре-пять раз превосходил его собственный.

Несмотря на обилие мяса, росомахи никогда не оставляли костей – разгрызали даже самые толстые. Особенно долго приходилось возиться с рогами. Удерживая основной ствол передними лапами, они, с усилием ворочая головой, перепиливали-перетирали его коренными зубами. Тут уж хищники не считались со временем: роговые опилки были их излюбленным лакомством.

Иногда намеченного к трапезе оленя выручала близость реки или озера. Хотя росомахи – хорошие пловцы, в воду они заходят неохотно. Поначалу самые азартные пытались продолжать преследование и в реке, но олени, будучи намного выше в ногах, дождавшись, когда они подплывут, с хриплым мычанием били преследователей копытами. После пары таких уроков росомахи перестали атаковать оленей в воде.

Смекалистый Топ изобрёл более безопасный способ охоты. Приблизившись к стаду, он падал навзничь и, тяжело дыша, начинал кататься из стороны в сторону, якобы корчиться в судорогах. Олени прекращали кормиться и с любопытством наблюдали за странным поведением хищника. В это время его соплеменники подкрадывались к стаду почти вплотную и атаковали, как правило, успешно.

Правда, в жаркие дни эта хитрость не давала нужного результата. Облепленным слепнями и оводами животным было не до зрелищ. Они безостановочно били по брюху и бокам задними и передними ногами либо стряхивали резким подёргиванием шкуры вонзивших в них острые носы-стилеты кровососов.

В лесотундре встречались и домашние олени, но росомахи с ними не связывались: они находились под охраной некрупных, но необычайно голосистых оленогонных собак и их двуногих хозяев. Зачем рисковать, если еды и так достаточно?!

К середине лета, когда арктическое солнце, едва коснувшись далёких холмов, снова отскочило вверх, росомахи переключились на другую, ещё более лёгкую и доступную, добычу: на линных гусей. Встав цепью, они отрезали беспомощным птицам дорогу к воде и гнали в тундру, где давили сначала тех, кто на виду, а потом добирали затаившихся в зарослях карликовой берёзы.

В конце лета тундра кишмя кишела расплодившимися леммингами и пищухами. Топ первым переключился на этих разжиревших на разнотравье и сочных корешках грызунов.

Животы у росомах от обильной кормёжки округлились, чёрные смородинки глаз весело и беззаботно блестели. Охватившее Топа любовное томление побудило его сойтись с одной из самочек, но через месяц она стала тяготить его своей бестолковостью. Когда Глупышка очередной раз испортила охоту, он оставил её.

Росомахи не брезговали и отъевшимися за лето песцами. Топ презирал этих «собачат» за трусость, но давил и ел их с удовольствием, тем более что мясо у них было питательным и вкусным.

В начале осени, когда миновала комар-пора, стада копытных хлынули обратно в тайгу[24]. «Пасшие» их росомахи двинулись следом. Топ же остался: зачем уходить, когда вокруг столько еды и двуногие не докучают? Он с недоумением смотрел вслед удаляющейся лавине оленей и бегущим за ними сородичам. В это время в небе что-то загудело, и из-за низких облаков вынырнула огромная зелёная птица. Покружив над тундрой, она хищно зависла над оленями. До Топа донеслись резкие щелчки огнебойных палок. Стадо разделилось на две части и в панике понеслось в разные стороны. Несколько оленей осталось лежать на земле. Росомахи же гурьбой кинулись обратно. Птица стала их преследовать.

Топ видел, как его бывшая подруга волчком закрутилась на месте, а её отец сунулся в траву, словно провалился в глубокую яму. Рокочущая громада опустилась рядом. Из неё выпрыгнули двуногие и, забрав убитых, улетели. Топ был потрясён: ведь и он мог оказаться на их месте!

Световой день тем временем становился всё короче, а тени длиннее.

После нескольких волн холода тундру накрыли снега. Робко выплывавший по утрам диск поблёкшего солнца, прокатившись вдоль линии горизонта с востока на запад, спешил укрыться от пронизывающих ветров за холмами.

Настал день, когда к земле пробился последний жиденький луч. Это был прощальный привет светила, покидающего этот край на три недели. Следующие два дня небосвод в полдень ещё подсвечивался невидимым уже солнцем, но на третий – полярная ночь окончательно вступила в свои права.

Жизнь съёжилась, попряталась в сугробы, расползлась по глубоким норам. Каждый выживал как мог. В этом оледенелом полуночном крае мороз порой достигал такой силы, что белая сова, распушив перья, становилась похожа на шар.

Топ хоронился от стужи и пронизывающего ветра, зарываясь в снег. Затянувшаяся ночь его жизнь не осложнила. Он и прежде предпочитал охотиться в сумерках или темноте. Плохо было то, что кишевший всевозможной живностью край теперь словно вымер. Выручали устроенные с лета запасы. Не все схороны уцелели, но и оставшихся было достаточно.

Как-то небо несколько посветлело. По чёрному, украшенному гроздьями созвездий своду ритмично забегала полупрозрачная, серебристая лента. Дрожа и пульсируя, она, казалось, дышала. Временами по ней с шорохом прокатывались зеленоватые сполохи, но вскоре нежные переливы потухли, и поднялся ветер. Над промороженной тундрой понеслись, многоголосо воя, выравнивая всё на своём пути, снежные вихри. Чтобы сберечь тепло, Топ опять глубоко закопался в снежную толщу.