Кропило… Дрожали травы…

Над промышленной зоной висели тяжёлые тучи и, словно стражники, не пускали дымы в большое небо.

Спасаясь от непогоды, люди теснились на проходной. Двое из них говорили про деньги. Верзила, стоявший ко мне спиною, спросил у соседа:

– Интересно, а сколько получают в директорате?

На Нефтехиме каждый последующий тарифный разряд ценился на двадцать процентов выше, чем предыдущий.

– Ты в чужой карман не заглядывай, – надменно ответил его товарищ.

Он не был оригинальным. Эту присказку внедрили в пустые умы богатые люди, имеющие власть и деньги. Но в мире всегда искали случаи, чтобы отжать чужое богатство, считая, что оно нажито несправедливо. Ропот, погромы, войны исходили от нищеты.

– И всё-таки?

Словно в задаче о зёрнах, лежавших на шахматной доске, в уме работяги стали прикидывать доходы верхнего руководства. В расценочной сетке было двадцать восемь разрядов.

– Если на пятый разряд по договору я получаю пять рублей и тридцать копеек в час, то сколько имеет мой бригадир шестого разряда?

Его приятель задумался и ответил:

– Давай посчитаем это вместе. Если ты получаешь ровно пять рублей без запятых…

– Постой-ка, – остановил его верзила. – Эдак ты пустишь по миру любого честного человека. Зачем тебе ровно пять без запятых?

– Для удобного счёта. Я округляю, как нас учили в школе.

– Так округляют в Государственной думе. У них на всякую кражу денег – свои округления.

– Ты меня, Виталий, не путай… Я ничего не ворую.

– Тридцать копеек ты уже украл и не моргнул.

– И всё-таки… Если по пять округлённых тарифных рублей без запятых, то по шестому разряду у твоего бригадира получится шесть рублей. Семь двадцать стоит седьмой разряд.

– Такой у нашего мастера. С вычетом алиментов наш позорный олень даже беднее, чем я, – обрадовался верзила.

– Для упрощения дальнейших расчётов пускай твой мастер получает по семь рублей. Далее мы рассчитаем восьмой тарифный разряд у старшего мастера.

– Хватит, – остановил приятель. – Ты неточно считаешь. Ты округляешь на каждом шагу в нечестную сторону.

В прогрессирующих тарифных расчётах они остановились, но взялись обсуждать надбавки к ним. Ребята заговорили о премиальных, о северной шкале, об общем стаже на Нефтехиме. Верзила подвёл итоги:

– Излишне много получают в директорате. Могли бы и поделиться.

Ребята завидовали людям, стоявшим на производстве выше них. Однако они не вспомнили о доходах нижестоящих уборщиц с первым тарифным разрядом, считая, что те имеют свои копейки по заслугам и с ними делиться не надобно. Скоро собеседники уехали на служебном автобусе в сектор своей работы.

Когда рассыпался град, тучи исчезли. В небо вернулось солнце.

Ко мне подошёл охранник.

– Ты кто такой?

– Серёгин рабочий.

– Бумажка в контору есть?

Я предъявил ему пропуск. Он его повертел и приказал:

– Иди обратно.

– Куда?

– Откуда взялся.

– А как же Серёга?

– Взяли Серёгу.

– Серёга проворовался?

Стражник немного помолчал и ехидно ответил:

– Попова взяли за кадык… Он задолжал. Давай, убирайся отсюда в город. Я кому приказал? Полы мне мараешь тут, понимаете ли.

– На чём я тебе поеду в город? На улице лужи. Автобусы будут только в пять.

– Уже не лужи, а жарко. Иди пешком… Попова больше не будет никогда. Ему – кранты. Вчера на волю освободился Кучумов. Твоя контора ныне – тю-тю. Навеки. Пропуск уже уничтожен. Вот на это приказ отдела кадров.

В бумаге о ликвидации пропусков моя фамилия была первой.

Пионы, рассаженные на клумбах, валялись поломанные градом. Осыпанные льдинками, упавшими с неба, ещё роскошные как при жизни, они источали аромат. Один цветок мне показался несломленным. Я его приподнял, да напрасно. Цветок не устоял. От леса тянуло хвойностью. По-своему пахли разноцветья, неухоженные людьми. Жужжали, поднявшись над ними, мошки да пчёлки. Порхали мотыльки. Кристаллики града блестели в каждой встреченной ямке. Они холодили ноги, когда я, шаркая, собирал их шлёпками, открытыми к непогоде. Топор, отточенный до состояния бритвы, проделал в моей матерчатой сумке большое сквозное отверстие. Он торчал наружу полотном – не зачехлённый от взоров. Рваная сумка стала ненужной. Я от неё избавился. Она осталась, подвешенная на дорожную вешку, как знамение ведущим автомобили. Топор я подоткнул за пояс брюк. До города было ещё неблизко. В душе таилась надежда, что какая-нибудь легковушка, бегущая от Нефтехима, всё же затормозит. Но возможные попутки проезжали, не замедляясь, даже шарахались на другую половину дороги. Шея устала. Я перестал голосовать и, наслаждаясь природой, инертно взялся высчитывать тариф уборщицы первого разряда. В уме сложилось – два рубля шестнадцать копеек. Умножив эту цифру на восемь часов рабочего времени, я обнаружил, что уборщица без вредных условий в день зарабатывает семнадцать рублей двадцать восемь копеек. У Попова такую сумму мы получали как суточные на пищу. Сыто поесть, однако, не удавалось.

Главная дорога Западной Сибири была на виду, когда меня обогнал старенький рыдван. Приоткрылась задняя дверца. Наружу показалось лицо молодого мужчины. Он окликнул.

– Эй, ты долго будешь идти?

Я встрепенулся и бегло направился к машине.

– Мне бы до города.

– Садись, – разрешил человек, открывший дверцу.

Не было видно состояние лиц у находившихся в кабине людей. Водитель взглянул на меня в зеркало обозрения, потом на мгновение оглянулся.

– Вы обратите внимание на этого человека, – сказал шофёр.

Мои боковые соседи, как по команде, повернулись ко мне и увидели топор, торчавший наружу из-за пояса брюк.

– Мужик, а зачем тебе топор? – спросил водитель.

– Я с работы.

Люди расхохотались.

– Вот так, однажды возле Сургута я подобрал двух лесорубов. Они трудились на повале. В чёрной одежде, как зэки, люди хотели водки. Ты тоже за водкой в город, а, мужик?

– Нет, я – непьющий.

– Где-то я видел твоё лицо, – сказал водило.

– Может быть, это было на Нефтехиме или в городе? А где же ещё?

– Ты работаешь на Нефтехиме?

– Уже не работаю. Я сегодня уволен.

– Вспомнил… Конечно… Это вы с Руденкой хоронили мёртвого турка. Я зимою смотрел по телеку передачу.

– Вы знаете Руденко?

– А кто же его не знает?

– Дело было такое, турка мы схоронили.

– Значит, Попов тебя уволил?

– Так мне сказали на проходной.

– Без денег?

– Пока без денег.

– Наивный ты человечек. Этот козёл надул очень много народа.

– Я его найду и убью, как мясо коровы.

Водило толкнул рукою соседа, сидевшего рядом с ним на передке, и спросил у него:

– Ты слышишь, Серёга? Тебя найдут и убьют, как мясо коровы. – Потом повернулся ко мне и сообщил: – Я дам тебе такую возможность.

В кабине сидел Попов. Руки у него были связаны. Рот заклеен. Он что-то болезненно мыкнул и затих. Около перекрёстка машина юркнула в лес и подъехала к месту убитого турка. Она остановилась возле старого пенька. Многие сердцевидные лучи, как морщины, иссекли почерневшую древесину. Годичные кольца были почти не видны. Пенёк использовали как стол. Мураши тащили хлебные крошки, не опасаясь напастей. Хлипкие мазанки, в которых проживали украинцы, были побиты градом. Братья Климы латали дыры. Увидев меня, Василий понуро двинулся к нам, покинувшим машину. Только в эту минуту я увидел в руках у соседа, с которым толкался на заднем сиденье, автоматическое оружие с откидным прикладом. Мой топор выглядел невинно и смешно. Попова вынули из кабины, загнули, проволокли до пенька. Как на плахе, его голова лежала в центре. С лица у Серёги катился пот. Одна из капелек упала на древесину около муравья. Он уткнулся в неё, чтобы напиться. Попов попытался приподняться с коленок, да его прижали обратно оружейным прикладом.

– Ты кто? – спросил Василий у главаря.

– Я – Азамат.

– Кучумов?

– Он самый. Я приехал, чтобы вернуть вам ваши законные деньги.

– Мы этого не ждали.

– Сколько он задолжал?

Василий ответил.

– Но половина будет моя, – объявил Азамат.

– Пускай, – согласился Клима. – На эти гроши мы уедем к себе домой.

– Таких, как вы, Попов десятками грабил. Люди валялись в его ногах, выпрашивая свои копейки, но не добились ничего. Теперь в ногах валяется он – связанный и жалкий.

Скрипя карданами, на поляну примчался фургон. В машине находилась Светлана Михайловна Попова. Утром она узнала от Мелехесова, что её иномарка в продаже по фиктивной цене.

– Завтра Кучуму сторгуют мой грузовик, и я останусь без работы, – ехидно сказал Казбек.

– Не твой, а мой грузовик, – поправила его женщина. – Ты ещё не уволен. Садись, скотина, в машину и за руль. Вези меня к проводнику.

Они рванули на теплотрассу. В каморке, где, спасаясь от общества, проживал Олег Руденко, сидела маленькая монашка Аниса. Девчонка зашла к нему в гости, чтобы поведать о том, что сын его Валера освободился на волю по амнистии, подписанной президентом. Кучумов предложил ему поехать с ним в Тобольск, но не бесплатно, а за подвижки по выколачиванию денег для работяг, брошенных своими прежними господами.

– Таких пострадавших около сотни. Мы скоро разбогатеем, – обнадёжил главарь. – Твоя задача будет простая: вывернуть гаду руки и подержать его немного за горло.

Валерка ответил, что это – разбой. Но Азамат не согласился:

– Если это – разбой, то мы с тобою Родин Гуды.

Такое искажённое мнение, как мечта, жило в умах у народа, забывшего о правде. Бандиты предлагали рабочим сделки по возвращению их задолженных зарплат. Азамат решал эти вопросы быстрее других. Под реальным страхом возможных увечий его неблаговидные жертвы отдавали все долги.

Когда Светлана Михайловна увидела мужа, стоявшего на коленях, то перепугалась, и, поспешно спускаясь из высокой кабины КамАЗа на землю, упала в грязь. Олег Руденко сошёл за нею следом и помог подняться. Через лёгкое летнее платье, прикрывающее колени женщины, просочилась кровь. Попова дрожала.

Своё потешное оружие я держал за топорище без дела, стоя около человека, лежавшего ниц.

Азамат улыбнулся и, увидев Светлану, как приговор театрально произнёс:

– На этом пеньке лежит самый известный в мире маслокрад Серёга Попов. Он украл у меня две цистерны сжиженного газа и продолжительное время не выплачивал зарплаты своим рабочим, ссылаясь на положение дел в стране и на Нефтехиме. Попов не одевал их, не обувал, он плохо их кормил. Сегодня его рабочие – рваные, жалкие, одичавшие люди.

Кучумов показал рукой на мои разбитые шлёпки и объявил:

– Этот босой мужик очень хочет его убить. Я санкционирую эту казнь. Эй, мужик, подними свой топор и отруби преступнику голову.

Светлана Михайловна бросилась мне в ноги.

– Ты же его не убьёшь? – рыдала она. – Я не верю… Скажи мне об этом.

Её подкрашенное лицо раскисло. Властность исчезла, наша былая царица состарилась. Она целовала мои босые пальцы, остуженные долгим движением по траве, побитой льдинками града. Я чувствовал её горячие слёзы кожей своих израненных ног. Попова поднимала глаза, желая ответного взгляда.

– Я же любила тебя, как сына.

Я молчал, словно школьник, не знающий, что ему ответить на вопросы училки.

– Тогда убей меня первой.

Клима схватил мою руку.

– Саня, отдай топор.

Полгода назад Василий был физически более сильным, чем я, человеком. Но после голодной зимы сегодня он висел на мне, как опустевший мешок. Я бы мог его сбросить одним движением плеча, да стоял, не смея этого делать, зная не понаслышке, что ощущение силы в руке, приносящей более слабому человеку физическую боль, это – тяжёлое испытание не только для тела, но и для совести. К нам подошла Аниса. Она опустилась на колени рядом с Поповой. Валера бросил под ноги Кучумову автомат и тоже встал напротив меня. Его отец Олег Руденко был вместе с ним. Даже Казбек Мелехесов глядел с упрёком. Все они глазами просили о пощаде никчемного, жалкого существа, которое я неоднократно уже грозился убить. Азамат играл в кошки и мышки в роли кота. Но мы-то воспринимали это не как игру, а как жертвы в этой игре, как мышки – в животном страхе.

– Убей его, мужик, – глумился Кучумов. – Сделай своё обещанное дело.

Я нашёл точку приложения глаз.

– Это – плохое дело, Кучум… Ты отнимаешь у украинцев половину их зарплаты, загорбаченной на морозе в безродной чужой стране, и называешь себя благородным и честным, как Робин Гуд. А Робин Гуд никогда не забирал у работяг их жалкие гроши, напротив, он делился всем до копейки, – я кивнул на Василия и добавил: – С такими вот, как он; как его младшие братья. Ты – неблагородный разбойник, ты просто разбойник.

– Хватит, концерт окончен, – сказал главарь.

Я развязал пленнику путы, расклеил рот. Отёкшими пальцами, неуклюже Серёга взялся давить мурашей, которые повсюду кусали его недавно беспомощное тело.

– Я отдам. Я всё отдам до копейки, я же обещал.

Светлана Михайловна ревела. Аниса прижалась к Валере. Молчали Олег и Казбек.