В Тобольске ожидали приезда важных заморских гостей. До их появления мне предложили отремонтировать обветшалые фасады старой квадратной башни. Она громоздилась над домом администрации Южного комплекса производства, как продолжение лестничной клетки и была бесхозна, некрасива, потрёпана ветрами, – старые кирпичи крошились, как слоёная шелуха. Назначение этой конструкции я не понял. В ней не было ни вентиляции, ни окошек. Только громоотвод виднелся над крышей, словно шпиль, да скобы к нему, вмонтированные в стену. Поодаль проходила шоссейная дорога, ведущая к центральной проходной. Оттуда башня виднелась как на ладони. При обновлении переднего фасада огнеупорными кирпичами среди них было необходимо выложить из керамики эмблему Нефтехима высотою в несколько метров.

– Через месяц, – велел Серёга, – из носа кровь, ваш рисунок должен, как реклама, виднеться с дороги и радовать взоры иностранцев. Я заплачу хорошие бабки – соображайте.

Он назвал великую сумму и уехал в Нижний Новгород меняться сжиженным газом на легковушки.

За парапетом мы укрепили кран-укосину, привязали к ней блочок и почти два дня поднимали на крышу материалы: песок, цемент, кирпичи, металлические стойки лесов, ригели к ним и доски для риштовки. Таскали вёдрами воду, наполняя ею старые железные бочки из-под краски. Собрали подмостки. Будущую эмблему разметили тонкой медной проволокой от старого дросселя. Движуха пошла. Руденко замешивал раствор, Анатолий Иванович Гопкалов подавал мне под руки кирпичи, я их лепил. Когда облицовка была готова, то на жёлтом фоне огнеупоров парадно краснела яркая красная терракота, составляющая рисунок. Глазели проходившие ротозеи, хвалили работу.

Мы обернулись за неделю. Вернулся Попов. Я потребовал у него обещанные деньги. Вначале Серёга орал, что его надули, чтобы ограбить. Он явно не ожидал того, что порученное дело завершится так быстро. Потом увидел под ногами неубранную строительную грязь и выставил штраф. Суммы, предложенные к расчёту, значительно упали. Я тогда осерчал. Гопкалов тоже расстроился и долго ворчал себе под нос, что это – несправедливо, что это – нечестно, что это – подло; а Руденко умчался на свидание к сыну на «тройку», согласившись на мировую.

Когда вернулся, то рассказал, что к его сидельцу приехала монашка – от роду пятнадцать лет.

– Нерусская. Кожа да кости. Раскосые восточные глаза, стремительный взгляд. Как птица пугливая и готовая к полёту. При мне сынок называл её двояко и нежно: Аниса или Настёна. Когда-то, будучи солдатом, Валерка находился в плену, и эта самая малявка ежедневно читала ему Коран, а после побоев отмывала его от крови, лечила, поила чистой водой, дарила сахар и хлеб. Приносила к нему на помощь большую кошку, когда появлялись крысы. Мучителям она не перечила, не могла, – была бессильна.

Сын убежал из плена после случайной резни. В те бесконтрольные нехорошие времена по телевидению ежедневно показывали лица диверсантов, ведущих войну, и дотошно рассказывали их долгую жестокую жизнь. Начальником военного лагеря, где держали Валерку для обмена, был знаменитый Тагир Ахметшин, дед Анисы. Ещё в советское время из мести он отрезал голову человеку, жившему в Карабахе. Глядя русскую хронику, пожилая вдова опознала убийцу и рассказала про это своему старшему сыну Асаду. Мужчине было под сорок. Он собрал боевой отряд. На конях, попутно взятых в аренду, мстители пересекли границы дружественных стран и ворвались в лагерь Тагира, ослабленный уходом главных сил. В нём они устроили молниеносный погром. Живыми остались двое. Это – Валера, о котором налётчики не знали. Его, как собаку, держали в отражательной кузнечной печи, переделанной в кичман. И Аниса. Громилы её связали и повезли с собою в Карабах. В Грузии разбойники вернули арендованных лошадей на конную ферму. Стояла мокрая зимняя ночь. Пока злодеи откупались от полицейских, Аниса развязалась и убежала в лес. Она испуганно бродила среди деревьев, спотыкаясь о встречные коряги, натыкалась на острые ветки, поранила глаза, исцарапалась до крови, промокла, дрожала от липкой непогоды, стучали зубы. Девчонка устала… На рассвете она вышла из леса и увидела женский монастырь. Сердобольные старухи её приютили, отогрели. Аниса осталась у них на попечении и вскоре приняла христианскую веру. В то время ей было от роду восемь лет.

– Она искала Валеру с первого дня. Ещё в плену у того изъяли письма, которые солдат получал от мамы и от Лены – его школьной подружки. Однажды Аниса их прочитала деду Тагиру, желавшему выкуп, и запомнила обратные адреса, указанные на конвертах. Уже из монастыря по этим адресам девчонка написала и мамке Валеры, и Ленке. Она просила прощения за деда, но ответов не получила и спустя несколько лет поехала искать солдата сама. От Лены дивчина узнала, что он убил человека, и, вот, уже прошло около года, как Аниса в Сибири, и проживает в Тобольске, словно декабристка, ожидая свободы друга.

– И где же она тут проживает?

– В Тобольском женском монастыре… И молится за Валеру.

Соблюдая приличия, я сказал Олегу:

– Может быть, твой сын и Настя завтра поженятся…

– Это вряд ли. Она – православная монашка, а мой Валерка принял Ислам.

– Он точно рехнулся. Ты, Олежек, меня прости…

После возращения из плена парень много переживал. У него осталась Настина книга, прострелянная в бою. Он очень боялся подумать, что девочка убита.

Неожиданно вышло… Бывший истязаемый исламистами пленник подался в мусульмане по доброй воле в христианской среде, вспоминая только о милости одной маленькой девчонки, которую так же, как и его самого, осиротила война. Парня мучила совесть. Это его Валеркины соратники убили электрическим током у Анисы отца. Человека, желавшего покинуть зону войны, распяли на железном кресте и включили рубильник, поднявши известное орудие пытки до нынешнего прогресса. В ту минуту вояки глумились, вспоминая Христа, его страдания, муки. И, словно дозволено всё на свете, на глазах у маленькой девочки до смерти изнасиловали её мать. Казалось бы, надо жить, желая им отмщения только за это одно и стать шахидкой, да Аниса, как и Валера, по доброй воле приняла веру врагов. Впрочем, была ли у этих солдат какая вера, кроме той, которая исходила от вышестоящих командиров? Сердца Анисы и Валеры были достойны друг друга в своём нелепом походе к Богу.

Лето стояло хмурое, знобкое. Мои штиблеты порвались в хлам и стали негодны. Зимние чуни да калоши к ним уже лежали в кладовке до будущих холодов. Я переобулся в лёгкие шлёпки и повсюду таскался, собирая на босы ноги капли холодной воды, сброшенные с неба на травы. В моей походной оранжевой сумке лежали самые важные инструменты, с которыми не расставался ни на минуту. Без них бы я в мире остался никчемным. Из сумки выглядывал топор. На его полотне была гравировка, изображавшая человека, поднявшего ружьё. Я часто показывал эту картинку людям, окружавшим меня. Для столярной работы топор был незаменим. Словно рубанком снимая лезвием стружку, я охорашивал грубые доски. Сидя без дела, бывало, доводил лезвие топора до состояния бритвы оселками из корунда на удивление соседям и брился. Но для валки леса и грубой плотницкой работы этот инструмент был непригоден. Точёное жало стало хрупким. Две неглубокие зазубрины да надломленная пята напоминали об этом. Мещане меня считали полоумным и сторонились даже на автобусных остановках.

Клима и братья вернулись к Попову за деньгами, не выданными им зимой. Василий состарился, ослаб, живот у него подобрался. Он поседел. На лице, когда-то круглом как солнце, появились глубокие морщины. Его перештопанная одёжка стала мешковатой. Провисая, она дрожала от ветра. Только ботинки да шнурки зелёного цвета, как прежде, оставались несокрушимы.

– Я бы тебя не узнал, кабы не обувка.

– Мы живём в лесу, – ответил Клима. – Ты помнишь, Саня, то самое место, где нашли мёртвого турка?

– А как же? Помню.

– Пошли со мною.

Рядом бежал ручей. Украинцы построили два маленьких балагана и обмазали их глиной. Возле забора, сплетённого из веток, стояла чугунная купель. В ней плавали бутылки, предназначенные к сдаче. Горел костёр. Братья Климы варили грибную похлёбку.

– Ты знаешь, где оптовка? – спросил Василий.

– Не знаю, – ответил я.

– Там рядом пекарня.

Он принёс с собою для братьев буханку тёплого хлеба.

– Лучше бы я его украл из магазина.

Клима увидел мою пустую улыбку.

– Ты, Саня, не смейся… Я знаю, что у русских не пойман, не вор.

– Это, пожалуй, норма жизни.

– Вчера, не имея дела по разгрузке машин, я ошивался возле пекарни. Подходит ко мне старушка и просит: «Молодой человек, вы помогите мне, пожалуйста, перенести мешки от хлебозавода до базы. Сейчас оттуда поедет наша машина, мне нужно её поймать и погрузить хлебушек в кабину, а шофёр про меня ничего не знает, уедет, не подождёт». Щуплая такая женщина, метр в кепке. По виду пенсионерка. При ней – два мешка горячего хлеба. Я их поднял, закинул к себе на спину и понёс к воротам оптушки. Бабулька за мною семенит, совестится, думает, что мне это трудно. Хочет один мешок забрать в свои руки… Саня, дай мне топор.

Как ножом, он разрезал мягкую булку хлеба на четыре относительно равные части, три из которых отдал младшим братьям. Четвёртый кусок он оставил при себе. Повертел его, поломал и подал краюху мне.

– Она предложила услугу юриста: «Если вы завтра, молодой человек, попадёте в беду, то знайте, что я работала адвокатом по уголовным делам». Я отказался от этой услуги и попросил буханку хлеба. Ломать мне его вчера было неудобно, не поровну получилось. Между братьями это – плохо. Сегодня я опять пошёл на оптушку, и вновь – она, и снова с той же просьбой, и молча протягивает хлеб. Мне стало стыдно.

– Чего стыдиться, Василь?

– Саня, эта машина из детского дома.

– А Попов-то что-то тебе отдал?

– Нисколько.

Украинцы оставались людьми, глотая слёзы, а я черствел в душе, подтачивая жало у топора, убирая с него зазубрины, улучшая его пяту, и думал про Попова. Какая он всё-таки – сволочь… Стояло лето. Шли бисерные дожди.